Задумавшись, глядя под ноги, Панфилов медленно шел по дороге. Остановившись, он поглядел на Шилова и на меня.
— Тяжела жизнь солдата, — сказал он. — Слов нет, тяжела. Это всегда надо говорить солдату прямо, а если он врет, тут же его поправить.
Он помолчал, подумал.
— Не жалейте, товарищ Шилов, людей до боя, а в бою… берегите, берегите солдата в бою.
Это звучало не приказом. Это было больше, чем приказ: завет. Меня проняло до дрожи. Но тотчас другим тоном — начальнически, строго — Панфилов повторил:
— Берегите… Других войск, других солдат у нас тут, под Москвою, сейчас нет. Потеряем этих — и нечем держать немца.
Сейчас по всему миру гуляют странные ветры.
С самого начала его мучила двойственность. Он творил добро и зло одновременно, ибо каждое его действие, если оно шло на пользу своему народу, приносило вред всем странам, с которыми мы воевали.
Обычно мы не красили свечи. Естественный янтарный оттенок пчелиного воска сам по себе создавал приятное тёплое свечение. Не было нужды что-то менять. Но Сейди обожала розовый цвет. А папа обожал Сейди.
До Нового года оставалось три дня, вернее, два, учитывая, что этот уже догорал. Когда-то давно Мирта радовалась ёлке, свечам, подаркам — она ждала чуда, но сейчас вся атрибутика стала казаться такой же фальшивой, как мишура на новогоднем дереве. Украшенная ель стала местом, где было положено принимать гостей и на фоне которой всегда ставили такую же наряженную Мирту. Подарки ей перестали дарить примерно с того же года, когда её впервые нарядили, как взрослую. Что до чудес, то Мирта перестала верить в них с тех пор, как взяла кисть и обмакнула её в краску. Чудеса давно творились на бумаге, а не в её жизни
— Ах ты ж скотина белобрысая! — прорычала я грозно и попыталась отплеваться от выбившихся из причёски прядок.
Кобыла возмущённо всхрапнула, сделала паузу, чтобы вырвать из земли особо приглянувшийся ей пучок травы, и продолжила своё неспешное шествие.
— Скотина белобрысая, значит, — снова послышался сверху мужской голос. — Ну знаете, леди, так меня ещё не называли.
— ... вот скажи, Бер, что ты думаешь насчет... ну-ка убрал ложку ото рта!
— Прости, я задумался.
— Так вот, что ты думаешь... я сказала: убрал ложку!!
— Прости. Я снова задумался.
— Бер!! Ты его съел!!!
— Э... ну... я случайно.
— ОПЯТЬ?!!
— Ну да. Он же вкусный...
Жизнь человека для них не дороже банки консервов.
— Это вовсе не обязательно, кудряшка. Я считаю, что рано или поздно ты сама придешь ко мне. Придешь по доброй воле. И я с радостью приму твой подарок.
— Даже не мечтайте!
— Даже кошке позволено мечтать о короле…
– Кстати, меня Октябриной зовут, – наглая девица зачем-то снова подала голос и даже протянула руку для пожатия в честь знакомства.
Впервые с момента встречи я немного заинтересовался, хотя руку ее проигнорировал:
– Октябрина? Серьезно?...
Я перебил очередной поток сознания, пока она снова не перешла на пространные рассуждения:
– Да нет, я не поэтому удивился. Просто меня зовут Май.
– Май? Серьезно? – она повторила мой вопрос с той же самой интонацией и рассмеялась. – Получается, почти тезки?
– Угу, тезки, – буркнул я и снова уставился в небо. – Осталось найти Июню, Июлю, Январину, и можем собирать клуб носителей самых дебильных имен.
В этом и заключается сатанинское коварство тоски – что она делает человека не только больным, но также близоруким и самонадеянным, а то и чванливым.
Мы не хотим слиться воедино с человеческой массой, мы сохраняем индивидуальность даже ценой одиночества, даже ценой вашей ненависти (да любой ценой, которая только может прийти вам в голову). Мы можем себе это позволить и пользуемся своими возможностями, чтобы сохранить частичку человека в человеке. Даже если я и сукин сын, то я человеческий сукин сын, а не бесформенная толпа, не стерво, не вампир и не восточный венценосный журавль. Даже если во мне не останется ни одной клетки первичного тела, кроме мозга, запертого в колыбели. Потому у меня есть право приговорить тебя к смерти одним щелчком пальцев, Журавль, и я могу с этим жить.
Самогон кисло пах тестом, мокрой соломой и выдержанным вискарём. Дядя Миша затребовал аванс величиной в полстакана, и теперь благоухал, как шотландский лорд.
— Говорят, что у каждого лекаря – свое кладбище. Знаете, ваше сиятельство, страшно, когда кто-то умирает. Когда ты не можешь помочь, потому что не хватает знаний, умений, когда можно было бы спасти человека, и, может быть, кто-то другой смог бы, но не ты. Он уходит, а ты смотришь в глаза его близким и понимаешь, что такое настоящая боль. А еще страшнее, когда не можешь помочь потому, что не хватает самого простого. Лекарства, бинтов. Мы ведь тут медяки получаем. Поневоле взвоешь волчицей. Не накупишься, потому что жить на что-то надо, а люди умирают.
- Нет, - сказал Дэвид, - Если вещь по-настоящему удалась, то по памяти ничего не восстановить. Читаешь и не перестаешь удивляться. Не верится, что ты мог так написать. Уж если что получилось, то повторить это нельзя. Настоящее удается только однажды. А в жизни каждому отпущено не так уж много.
- Чего не много?
- Настоящих удач.
- Но ты же должен вспомнить. Ты должен.
- Нет. Это никому не дано. … Когда рассказ закончен, то дальше он живет сам по себе.
У нас у русских принято завистливо не уважать друг друга.
Всеми порами тела он улавливал нечто странное, чужеродное. Будто где-то кто-то свистнул в свисток, который слышат только собаки. И его тело беззвучно откликнулось. За окном, за стенами этого помещения, за спиной человека (который был не тем человеком) у перегородки (которая была не той перегородкой) - целый мир улиц и людей. Но как отсюда определить, что это за мир теперь, что за люди?
Если вам нечем заняться и жизнь кажется скучной в своей беззаботности и однообразии, просто возьмите классное руководство. Эффект гарантирован.
Тем временем, откуда-то вынырнула женщина с попугаичьим лицом из числа тех поклонниц, которые превращают жизнь знаменитости в пытку.
Всегда есть бедные и богатые. Так мир устроен. Только справедливость там, где богатые умнее бедных, поэтому и богатые, а не наоборот, как у нас в стране. Хотя у нас в стране уровень дурости во всех слоях просто зашкаливает.
"Человек изобрел работу, чтобы избавиться от необходимости думать"
Я добрую часть молодости посвятил охоте на волков — в лесах, на равнинах и в горах. И внезапно, на пороге тридцатилетия понял, что искал диких зверей совсем не там.
Меня окружали волки в обличье людей. Бессердечные, равнодушные, жестокие. Я видел их в Кармаке и в Лакцине, а в Сижарле нашел целую семью волков. Вроде бы люди как люди, но стоило приглядеться, и становился ясно виден мертвенный оскал, скрывающийся в глубине глаз каждого собеседника.
— Вообрази, если вдруг застрянем и ты родишь между этажами, — сострил Вольфганг. — А лифт рассчитан на троих. Консьержка, стерва, настучит в домовый комитет.
- Ты моя лучшая подруга.
На самом деле я случайно встретилась с этой девушкой, а она выдумала, будто мы подруги. Но сейчас мне кажется, что она не напрасно так считает, некоторые люди проникают внутрь тебя, как раковая опухоль, не успеешь заметить.
И всё-таки мама была права, когда говорила, что за мозгами в очереди я стояла последней.