Душа человека, особенно ребенка, напоминает колодец - глубокий колодец с чистой водой. И когда какая-то мысль очень неприятна человеку, он прячет ее в ящик и бросает в колодец, на самое дно. Он слышит всплеск - и неприятной мысли как не бывало. На она остается... Даже самый глубокий колодец имеет дно, и, если что-то исчезло с глаз, это не значит, что оно действительно исчезло... Ящики, в которых заключены дурные мысли и чувства, гниют, и эта гниль может отравить всю воду и сделать человека безумным...
Человек, который настолько любит свою семью, достоин всяческого уважения.
Труднее воспитывать “чужого”? И когда “чужой” становится “своим”? Динка сначала была… ну, как дочка знакомых, которые уехали и попросили присмотреть за ребенком. Катя присматривала. Кормила, гладила платья, заплетала волосы, уроки помогала делать, сказки на ночь читала. Целовала. Иногда через силу. Особенно в первое время. Пока не выветрился из Динкиной кожи запах тухлой воды и серых коридоров. Иногда забывала. Иногда начинала строить планы и вдруг с досадой понимала: ах да, Дина же, ее-то куда…Когда, в какой день и час, эта чужая девочка стала своей, Катя не знала. Не просто своей, а дороже, важнее единственного, любимого Сереженьки, с которым прожили душа в душу 12 лет.
Но я продвинутый. Для моих близких это звучит как просто двинутый. В общем, я влюбился в феминистку.
Впервые поцеловаться, впервые потрахаться - в этом есть что-то драматическое. Поначалу люди интересны. Со временем, медленно, но верно открывается вся ущербность, все сумасшествие. Я значу для них все меньше и меньше, они значат все меньше и меньше для меня.
А я поумнею? Ну когда-нибудь это все же случится? Даже если сейчас в это трудно верится.
Тот, кто любит по-настоящему какого-то одного человека, любит весь мир.
Улыбка у него какая-то скрипучая и кривобокая, словно в последний раз он пользовался ею давным-давно.
Я продолжал заниматься бегом, потому что понял: если ты что-то начал делать — не бросай, потому что в жизни, как в сверх- марафоне, ты просто должен продолжать двигаться вперед.
Если летом в девять часов утра вокруг вас царит тьма, словно в глухую зимнюю полночь, - значит в мире что-то очень неладно.
Литература – это же огонь, пламя, летающий кентавр! Это интересно и увлекательно сверх всякой меры! Настоящая литература – это когда тебя лихорадит и совершенно невозможно бросить книгу, не дочитав, или не заплакать от горя или не засмеяться от радости!
...то, над чем ты не властен, не стоит твоих сожжённых нервов.
- Антон, нам под сорок скоро, а мы ничего не можем. В своей собственной стране. - Он обхватил голову руками и стал раскачиваться на стуле. - Эта жизнь - мимо нас.Совесть - наш лучший друг. Она стоит на страже нашей души, как печень на страже нашей крови, и от-того, что мы пьем, она не покидает своего поста. Она стоит на часах до конца... и умирает мужественно...Кира почувствовала жалость к себе и одновременно нежность к этому безвозвратно ушедшему миру, который-то и существует только, пока существует она сама. И вместе с этим она - впервые за очень долгое время - ощутила такую же нежность к настоящему.
— Что там такое, милая? — спросила Сью.
— Шесть, — едва слышно ответила Джонси. — Теперь они облетают быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.
— Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.
— Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру.
— Мы ищем следы одного нашего прадедушки. — Вы потеряли прадедушку? Как это беспечно!
Иногда, знаешь, как бывает? Умирает хороший человек, и зло, которое до этого удавалось держать на привязи, вырывается на свободу!
— Надо отдать должное приюту, крыс у них не водится, — неожиданно подал голос лорд Стерлинг. — С этим там строго. Наш информатор был прав. Пришлось мне принести зверюшку с собой… Пренеприятнейшее, я вам скажу, ощущение — разгуливать с крысой в кармане. Даже если она давно дохлая.
— И порок будет наказан! — воскликнула она, уже почти теряя волю над своими чувствами.
— О да, конечно, там, на небесах. — Керн посмотрел на потолок, облицованный крупными шашками из чёрного дуба. — Но здесь, на земле, да будет вам известно, наивное создание, торжествует порок и только порок! А добродетель… Добродетель стоит с протянутой рукой, вымаливая у порока гроши, или торчит вот там, — Керн указал в сторону комнаты, где находилась голова Доуэля, — как воронье пугало, размышляя о бренности всего земного.
Видите ли, дьявол уже знает, что все еретики принадлежат ему и потому никогда не искушает их. Вот им и легко быть честными, не грешить. Напротив, всякий добрый католик — дитя Божие, и дьяволу приходится пускать в ход все свои соблазны, чтобы уловить его в свои сети. Он искушает нас, слабых, и мы грешим; еретиков же, как сказано, не искушает ни дьявол, ни плоть!
Беда — лучший фильтр для дружбы.
Готова биться об заклад, что в твоей голове поселилась большая печальная мысль. И счастье, если только одна! Потому что пара, как известно, может дать потомство, и будешь ты его кормить и воспитывать до конца времен.
Любая биография — это вымысел, который, тем не менее, должен быть увязан с документальными данными.
Земля зарей объята. Земля восторженно приветствует восход светила. Жизнь ликует. Жизнь торжествует, готовясь встретить брызжущий водопад света, который обрушится из-за вершин гор. Вот сейчас, вот еще немного. Оглушительный щебет загремит гимном, приветствуя свет. А сейчас еще тишина. Еще не засверкали капли бриллиантами, еще не потекло червонное золото по склонам гор, еще не принес легкий ветер аромат диких цветов. Природа утихла в самое последнее мгновение перед взрывом восторга, радости и жизни.
Я сейчас нервничаю, совсем как длиннохвостый кот в комнате, заставленной креслами-качалками.
— Когда я умру, — сказал Газон, осматривая пациента, — повесь на моей могильной плите колокольчик. В кои-то веки смогу с чистой совестью лежать и не дергаться, когда звонят.