Мир жесток,стоит это признать. Но ожесточили его люди.
Эрагон вспомнил свои многочисленные приключения и попытался дать своему поведению какую-то оценку.
– Я бы сказал, – начал он, – что если уж я решил посвятить себя какой-то идее, то всегда хочу дойти до конца и непременно достигнуть цели вне зависимости от цены, которую придётся уплатить. Особенно если кто-то из тех, кого я люблю, окажется в опасности. – Он невольно глянул в сторону Сапфиры.
– А часто ли ты бросаешь вызов противнику?
– Нет. Но мне нравится, когда мне бросают вызов.
– Значит, тебе нравится испытывать себя в поединке?
– Да, особенно если это достойный соперник. Но мне пришлось столкнуться с немалыми трудностями, и я понимаю: никогда не стоит усложнять выпавшую тебе задачу. В конце концов, главное – сохранить жизнь себе и близким.
- Нормальных в этом мире не бывает, будь уверена! - отмахивается кролик и очень серьезно добавляет: - Просто все ненормальные очень разные. И это так нормально, что успокаивает
— Вот не умеешь ты готовить, на хрен взялась?
— А это зависит от того, долго ли вы уже встречались.
— Полгода где-то уже вместе были, — прикидывает он.
— А, — понимающе тяну я. — Значит, решила презентовать себя как хозяйственную женщину. Замуж она захотела за тебя, — перевожу я с женского на человеческий.
Возможно, некоторые читатели думают так: "А как насчет слова "противник", которое вы, господин Кэмп, используете? Мне оно не нравится. Переговоры — это не война". Да, это не война. И хотя я понимаю, что слово "противник" может вызывать противоречивые ассоциации, я определяю его как "уважаемый оппонент". Вы ведете переговоры с уважаемым оппонентом. Я использую слово "противник" прежде всего для того, чтобы противостоять слащаво-сентиментальной идее, будто бы ребята с той стороны стола хотят быть вашими друзьями и даже делают вид, что они действительно ваши друзья.
Нам всем - неученым и ученым, христианам и иудеям, мусульманам и буддистам, верующим, агностикам и атеистам - следует размышлять о том, что этот мир на самом деле собой представляет.
Можно нарушать чужие правила, но нельзя безнаказанно нарушать свои собственные.
Любовь — это жестокая, бездушная тварь.
Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека!
Профессиональные писатели переделывают свои фразы снова и снова, а потом переделывают уже переделанное.
Религия - это театр, и весь вопрос в том, сколько придется заплатить за шоу.
…всякий человек сам себе колесо фортуны и черт из табакерки, единственная и неповторимая причина собственных бед. Это только сдуру кажется, будто мир полон злых, во всем виноватых людей. Он-то, может, и полон, но это несущественно.
Искусство может превратить дерьмо в цветок.
Сила. Древняя Сила. Та, что течет в крови, та, что и есть кровь. Изученная Бердаретом Чародеем – там, на чужом материке, за семью морями. Принесшая первому из Ретвальдов победу в великой войне и иберленский престол, на Борветонских полях уничтожившая имперские армии. Отданная по наследству потомкам. Забытая, утраченная, легендарная. В нее никто не верил, и ей никто не придавал значения. Мало ли какие чудеса творились в далеком прошлом, времена чудес прошли… Прошли, значит? «Силу может разбудить мощное напряжение воли… яростное, страстное желание… или смертельная необходимость, великая нужда». Получается, вот она, эта нужда?
Я её как-то спрашиваю: " Ты, когда в лагере была, пробовала найти утешение в религии?"
- Нет, - говорит. - Я же понимала: Бог в такие места не наведывается. И нацисты это понимали. Оттого и не боялись ничего, им только весело было. В этом сила их была, нацистов то есть, - говорит. - Они насчёт Бога лучше прочих понимали. Им было известно как сделать, чтобы Бог в их дела не вмешивался.
Имея цели, легче расставлять приоритеты — достаточно задать себе вопрос: приближает ли меня это действие к цели? Если нет, можно вычеркнуть задачу или отложить ее решение.
...я тут же понял, что разница между человеком в трусах и человеком в брюках колоссальна, если вообще обозрима. Человек в брюках ко всему готов. Что бы ни потребовалось. В то время как в трусах он свободен от обязательств.
Чем неделикатнее у человека душа и приниженней положение, тем черствее и немилосердней он к ближним.
Люди всегда так – по самолюбию ближнего готовы бить топором, а когда их собственное самолюбие уколют иголкой, они вопят.
– Позволь мне представиться. Я Ричард Фаррис. А ты?.. Она колеблется, потом спрашивает себя: а что такого? – Гвенди Питерсон. – Ну вот. Теперь мы знакомы. Гвенди кaчaет головой. – Знaть имя – не знaчит знaть человекa.
- Выбора у тебя нет, - сказал Никколо Третий. - Смерть - это не выбор. Это его абсолютное отсутствие.
– Как найти иголку в стоге сена?
Первоклассница замирает в раздумье, тянет за концы зеленую пряжу на шее. Она всерьез ищет ответ. Маленькие шестеренки крутятся; она сцепляет пальцы, размышляет. Такая прелесть. Наконец поднимает глаза и серьезно заявляет:
– Я бы попросила сено найти ее.
Никому не дано победить старость: рано или поздно она настигает каждого из нас, и под ее рукой мы становимся все слабее, пока она не закроет нас глаза навсегда.
Какова у человека улыбка, такова и душа.
Мои сотрудники открыто обсуждали вопрос натовских бомбардировок. Порой эти обсуждения становились очень жаркими, но нас охватывало ощущение тщетности усилий. Я помню, как мы обсуждали использование войсками НАТО кассетных бомб. Эти бомбы перед падением рассыпаются на множество мелких снарядов, которые не взрываются, а действуют как противопехотные мины. «Это оружие нельзя признать законным», — настаивала я. Через несколько дней ко мне пришел Фенрик и предоставил юридический документ, доказывающий, что применение кассетных бомб было вполне в рамках закона. Он указал на то, что не существует конкретного договора, который запрещал бы использование боеголовок с обедненным ураном. Все мои советники сошлись в одном мнении: расследование действий НАТО невозможно.