— Алекс, мы живем не зачем, а скорее, вопреки, — усмехается он. — Ты не должен был родиться, я должен был умереть. Но мы живы. А значит, кому-то это нужно!
Немые слова на печатных страницах утешали ее точно так же, как в детстве, и она была только рада в одиночестве расставлять книги по полкам.
не забывай свои мечты, они станут двигателем твоего существования, от них будут зависеть вкус и запах каждого твоего утра
… давай подумаем вот о чем: в каких случаях сущность занимается делом и после смерти?
Молча развела руками – мы такое не учили.
– А я тебе скажу, Дэй: в том случае, если при жизни это был очень обеспеченный гном!
Никогда мне не понять гномьей логики.
– Так, а что, богатые гномы больше всех работают? – решила уточнить я.
– Да нет, они просто меньше всех хотят умирать, – улыбнулся партнер. – Представь – работаешь-работаешь и только перед смертью вспоминаешь, что пожить-то забыл!
Как у вас тут... эм... интимно все, - голос магистра Эллохара раздался неожиданно, и вновь посмотрев на холл, я увидела его высокую долговязую фигуру в ореоле светлых волос. - Риате, я смотрю, ночь удалась.
- У меня - да, - мило ответила я, и продолжила неспешный спуск по лестнице, - а у вас?
- А нам до тебя далеко, - усмехнувшись, ответил Эллохар.
От битья железо крепнет, человек мужает.
Спокойно, Мира. Сейчас кто-то придет, и ты выяснишь, что за ерунда происходит и почему стойкое ощущение, что тебя упекли в местную психушку…
Тут штука такая работает – когда ты молчишь, всегда кажешься умнее, чем есть на самом деле.
Что ж, оболтус, сегодня ты, как ни странно, не грохнулся со стены, не тащился по ней, как одноногий таракан, и не обнимал дозорную башню, подобно пылкому любовнику.
В этом мире человеку лучше быть ровным, без уголков. Круглый предмет катится благополучно, а вот угловатый только ломает себе бока и на каждом шагу нарывается на неприятности. Углы стираются, и это причиняет боль.
Лишь в последующие годы Амедео осознал, что проблема умного ребенка в том, что, наблюдая и понимая происходящее, он не желает закрывать глаза на увиденное – в точности как Пина. Как и Пину, Марию-Грацию невозможно было заставить смотреть и не видеть.
— Мы не глупые! — возразила я. — Просто мы смертные, у нас нет волшебных даров, если только вы не вбиваете эти дары в нас силком. Его короновали потому, что его отец был царём, а его брат умер, и он был единственным наследником, вот и всё. Мы не могли разглядеть демона внутри царя. Никакое высокое волшебство нас не защищает, держим мы слово или нет. Тебе не понадобилось моё имя, чтобы угрожать мне и насильно увести из дома. И ты считал, что это делает меня жалкой. Меня, а не тебя.
Скажите мне, разве можно вылечить… от любви?
Разве можно вылечить мать, потерявшую собственного ребёнка?
Разве можно вылечить человека, лишившегося родителей?
Разве можно вылечить сестру, у которой отняли брата? Это ведь не насморк, не диарея и даже не рак. Любовь. Как писал Ремарк, чудо и чудовищная насмешка.
У меня было десять жен, суккуба, – безразлично отозвался Князь. – Одна хотела власти, вторая – денег, три других – детей, а остальные – моей смерти. Что нужно от меня тебе?
Она делает людей счастливыми, позволяя думать о ней всё что заблагорассудится.
...войны – они очень разные, и большая их часть выглядит как недовольное сопение равных соперников после сильной драки – вроде как и обида осталась, и явного победителя нет, и все еще есть за что бить противнику морду, но памятна боль от ударов и ноют фингалы, синяки, отговаривая от новой потасовки. Иногда такие войны идут десятилетиями и очень редко оборачиваются новой схваткой.
Настоящих войн гораздо меньше – около десятка. Где-то там горят дома и кварталы, а весь мир просто ждет и смотрит, кто победит, вместо того чтобы разнять и помирить. Это называется «традиции».
В таком небольшом городке человек не затеряется, не пропадет и ни в коем случае не почувствует себя лишним. Здесь у каждого есть свое место и свой круг общения, чего не скажешь, например, о Лос-Анжелесе, где сотни стариков умирают в полном одиночестве, брошенные не только друзьями, но и родными.
Чем сильнее умеет переживать душа, тем меньше болеет тело.
Мысли сами по себе не бывают дурными или хорошими, они плывут в голове, как облака по небу, в расчет берутся только деяния.
Стыдитесь! Пусть даже храбрость вам изменяет, но как же можно вот так, на глазах у всех труса праздновать?
«Я предпочитаю охранять десять военных, чем одного ученого. Военные курят, пьют, напиваются. Они становятся кроткими, как овечки, когда им дают виски или мозельвейн. Но, чтобы ученый стал пить, курить или напиваться. О, да, они трезвенники, они ничего не тратят, сохраняют свою голову ясной, чтобы устраивать заговоры!»
- А я все жду не дождусь, когда же превратится Натан. Хочу все-таки посмотреть, кем он станет: волком или дикой собакой.
- Может, хочешь провести со мной ночь, тогда и увидишь?
- Нет уж, спасибо, паренек, -отвечает он. - Предпочитаю готовить завтрак, а не быть им.
- Хорошие новости. Говорят, скоро нас освободят, заключена какая-то сделка.
- Слава богу, - пробормотала девушка.
- Салли, не верь в спасенье до тех пор, пока оно действительно не придет. Остерегайся чувства признательности и облегчения. Возможно, впереди нас ждет долгий, трагический день и тебе еще потребуется использовать все свои умения, чтобы прожить его до конца.
Я, кажется, поняла, что жизнь состоит из того, что ты ползёшь вверх, соскальзываешь вниз, снова собираешься с силами и ползёшь вверх. Если снова съедешь вниз – не страшно. Главное, чтобы в целом как-то шло вверх. Это всё, на что можно рассчитывать. Хоть как-то вверх.
В прошлой жизни катапульты я видел только в кино, а, как известно, любой режиссер ради зрелищности похоронит любую логику. Собственно, так и появляются полуголые воительницы, бегающие по падающим камням эльфы и хранящиеся в драконьих пещерах миллионы тонн золота.