—Ты один раз забыла или несколько? – Как я могу помнить то, что забыла?
Не может быть никакой ошибки, когда музыка – это и есть ты.
Криворукость плюс клиническая невезучесть – это формула меня.
"У Софии был счастливый характер, жизнь ее занимала" - простые слова, но они превратились в кредо Нэнси, в ее версию вольтеровского "Я решил быть счастливым, так полезнее для здоровья".
Мозг старается соответствовать не только окружающему, но и вашему внутреннему миру. Если вы визуализируете сложные, запутанные возможные ситуации, мозг адаптируется к ним. Все равно что тигр в зоопарке, повторяющий смещенное поведение: если вы «заперли в клетку» воображение, огородив его частоколом того, что заставляет вас скучать и нервничать, это чаще проецирует страхи, чем эмпирическую «истину», и тогда мозг привыкнет и к этим смыслам. Он, как печальный тигр, шагающий туда-сюда по крошечной клетке, будет то и дело прокручивать негативные сценарии и таким образом сделает их более значимыми, чем им следует быть. Так настоящий смысл информации, которую вы воспринимаете, становится частью вашей грядущей истории, соединяясь с осознанными (и переосознанными) значениями событий прошлого, и формируется ваше будущее восприятие.
...некоторые мужчины пытаются обольстить вас оскорбительным для интеллекта способом.
Когда два человека придерживаются противоположных точек зрения, велика вероятность, что один из них ошибается. Весьма полезно узнать, не вы ли этот человек.
Обе стороны могут быть правы, а истина – сложная штука.
Ничто не уродует человека так страшно, как уродует его терпение, покорность силе внешних условий.
Англичане, как указывал Реймонд Чандлер, может, и не всегда лучшие писатели в мире, но они - несравненно лучшие скучные писатели.
Люди по природе своей любопытны, наше желание развиваться физически, умственно и духовно – часть нас самих. Именно поэтому жизнь в болоте посредственности так мучительна.
Наша маленькая жизнь - вот и всё, что мы способны построить.
И дальше принялся грозить страшными карами. Но все равно нет ничего хуже, чем уборка без колдовства
Нередко самое трудное в работе живописца - убедить человека, что он похож на портрет.
Истории возобновляются, но никогда не заканчиваются.
Я - один с моим огромным пустым страхом и тоской. И со своими мыслями. В этой комнате нет никого, кроме меня, и ничего, кроме моих мыслей и моих страхов. Я могу думать здесь о самых диких вещах, могу плясать, плеваться, гримасничать, ругаться, выть - никто не узнает об этом, и никто не услышит меня. Мысль, что я абсолютно один, сводит меня с ума. Это как роды. Все обрезано. Все отделено, вымыто, зачищено; одиночество и нагота. Благословение и агония. Масса пустого времени. Каждая секунда наваливается на вас, как гора. Вы тонете в ней. Пустыни, моря, озера, океаны. Время бьет, как топор мясника. Ничто. Мир. Я и не-я. Умахарумума. У всего должно быть имя. Все надо выучить, попробовать, пережить.
В коей памяти возникают все женщины, которых я знал. Это как цепь, которую я выковал из своего страдания. Каждая соединена с другой. Страх одиночества, страх быть рожденным. Дверца матки всегда распахнута. Страх и стремление куда-то. Это в крови у нас - тоска по раю. Тоска по иррациональному. Всегда по иррациональному. Наверное, это все начинается с пупка. Перерезают пуповину, дают шлепок по заднице, и - готово! - вы уже в этом мире, плывете по течению, корабль без руля. Вы смотрите на звезды, а потом на свой собственный пуп. У вас везде вырастают глаза - под мышками, во рту, в волосах, на пятках. И далекое становится близким, а близкое - далеким. Постоянное движение, выворачивание наизнанку, линька. Вас крутит в болтает долгие годы, пока вы не попадете в мертвый, неподвижный центр, и тут вы начинаете медленно гнить, разваливаться на части. Все, что от вас остается, - это имя.
Я думал: что люди видят во мне в самую первую минуту? Можно ли все еще увидеть во мне того, кем я был до недавнего времени? Оставила ли на мне печать большая любовь, которую я познал?
.
.
.
Все меньше и меньше они понимают, что здесь происходит, в чем именно замешены как невольные соучастники. У меня нет сомнения, что уже они давным-давно поднялись бы и ушли или даже прогнали его со сцены свистом и криками, если бы не соблазн, перед которым так трудно устоять - соблазн заглянуть в ад другого человека
И с новыми учебниками истории тоже было интересно ознакомиться. Оказывается, творить историю легко. История - это то, что написано в книжках.
Я взял банку с чайным грибом, через пожелтевшую марлю нацедил полную кружку желтовато-зеленой жидкости и махом выпил. Забористый кислый вкус был так крепок, что разом прогнал остатки сна, даже глаза сами собой распахнулись, будто от удивления, и мурашки побежали по телу.
– Король правит, но его подданные удерживают его у власти, – сказал он, отвечая на ее взгляд. Ее нервы натянулись. – Один мудрец сказал мне об этом однажды.
Но я убежден до глубины души, что дух противоречия принадлежит к извечным побуждающим началам в сердце человеческом — к неотторжимым, первозданным способностям, или чувствам, которые определяют самую природу Человека. Кому не случалось сотню раз совершить дурной или бессмысленный поступок безо всякой на то причины, лишь потому, что этого нельзя делать? И разве не испытываем мы, вопреки здравому смыслу, постоянного искушения нарушить Закон лишь потому, что это запрещено?
– На нас все смотрят! – У них есть глаза, прости им это упущение.
Я прекрасно знал, что говорить ни в коем случае нельзя. Окружающие всегда слишком заботливы, и за подобным признанием непременно последует госпитализация. И ежели у вас в голове объявился Кирюша, совершенно не обязательно об этом рассказывать окружающим и уж тем более не стоит прилюдно с ним разговаривать. Нужно аккуратно отойти, поговорить, а потом вернуться обратно.
Тайны есть у всех.
– Мне нравится тишина. – Иногда тишины бывает слишком много.