Женщины всегда несентиментальны и беспощадны по отношению к своим бывшим.
Безнаказанность порождает новые преступления…
— Я привожу ее в чувство! — раздраженно объяснил декан недогадливой ведьме.
— Топя в ванной? — она скептически выгнула бровь и сложила руки на груди.
— Как умею, — буркнул он. Достал обгоревшую метлу из воды, с трудом вырвав из моих рук черенок, и вернул хозяйке. — Что там с ведьмаком? Очнулся?
— Покраснел, побледнел, вылетел из класса, — отчиталась она. — Сойдет за утвердительный ответ?
— Думаю, да! — расслаблено улыбнулся декан Темной магии. — Забирай ученицу! И запри где-нибудь часиков на десять. Средство она изобрела — убойное!
— Я вас люблю, — прошептала я, не сводя взгляд с лорда Тиана.
Он молча протянул руку, сжал мое плечо и я опять ушла под воду, пуская пузыри. Профессор Грэдис в этот раз не стала ему мешать.
Доброе сердце сильнее любой волшебной палочки.
Самое важное, что сопутствовало окончательному открытию в 1965 г. трехградусного фона излучения /реликтового излучения/, заключалось в том, что это открытие заставило всех нас всерьез отнестись к мысли, что ранняя Вселенная была.
Одно дело – турки. Война с ними, как хронический насморк, была и будет вечным аккомпанементом российской внешней политики – со времен Ивана Грозного и до Брестского мира. В более философском смысле, конфликтуя с Византией, Россия столетье за столетьем все пыталась исторгнуть из себя Восток, прилепившись к Западу. Задача, увы, по сию пору не решенная...
В состарившихся мужчинах есть что-то жалкое. Эти парни когда-то сражались в войнах, видели, как рушатся империи, королевской поступью прохаживались по залам заседаний и фабричным цехам, зарабатывали на хлеб, платили налоги, были людьми слова и дела, а теперь даже отлить не могут без посторонней помощи.
- Мы идём на войну со степными эльфами.
- Вы не в себе? - Я уже видела новость в утренней газете : "Сенсация! Сенсация! Северные чукчи узнали о существовании африканских пигмеев и решили объявить им войну".
– Я выгляжу адски.
– Если ад выглядит именно так, то мне стоит пересмотреть свое представление о рае. Потому что я, похоже, серьезно его недооцениваю.
Что делать — не знаю… Вот когда врач приходит к больному и видит, что уже ничего нельзя сделать. Все на него надеются, верят, что он все может. А он уже ничего не может… Однако садится выписывать лекарство: какую-нибудь безвредную микстуру. Добро — по-латыни… Нельзя же ему просто взять чемоданчик и уйти!
"Счастье – лучшая месть", – сказала она.
И я много размышляла потом над ее словами.
Если секс с кем-то другим поможет вам оставить печальные мысли о бывшем в прошлом, то стоит попробовать этот вариант. Но решение не должно быть импульсивным, ведь заряд эндорфинов, полученных после секса, рассеется быстрее, чем вы вернетесь в реальность.
Наши тела — это карты наших путешествий, а каждая родинка, шрам или особенность — это истории, которые делают нас уникальными. Любить себя — это ценить каждую деталь этой карты.
(последняя фраза эпилога книги):
"А моим нанимателям нравится, что у меня хорошая память и я ничего не путаю"
(зашквар для эпилога любовного романа)
- Добрый день, - интеллигентно поздоровались со мной, сильнее обнажая клыки.
- Да как сказать... - ляпнула я, натянуто улыбаясь.
Во сне не нужно размышлять. Размышления всегда приводят к одному - к сомнению в собственном умственном состоянии.
– И вот что тебе никак не удаётся понять: мы, эльфы, относимся к нашим правителям совсем иначе, чем люди или гномы. Для нашего правителя высшая обязанность – по мере сил и возможностей всюду и везде служить своему народу. И если для этого нужно пожертвовать жизнью, мы с радостью приемлем эту необходимость как доказательство нашей преданности «очагу, Дому и чести», как говорят гномы. Если бы я погибла, выполняя свой долг, наследником престола стал бы другой эльф – у нас ведь немало столь же знатных Домов. Даже и сейчас мне никто не может приказать стать королевой, если я сочту это неприемлемым для себя. Мы не выбираем таких правителей, которые не желают посвятить себя этой миссии целиком.
Но это же просто нелепо! Любовники должны постоянно заниматься сексом в офисе. Может, в здании имеется специальная трахальная комната, о которой я ничего не знаю.
Однако наука, какие бы формы – химии, физики или эволюционной биологии – она ни принимала, может объяснить лишь объективные закономерности мира. Если бы Господь менял массу протонов каждое утро, физики никак не смогли бы разобраться в устройстве атома. Научный метод вовсе не предполагает, что у событий могут быть лишь естественные причины; речь идёт лишь о том, что научно понять мы можем только их. Как бы могуч ни был научный метод, за пределами своей области он бессилен. Сверхъестественные силы по определению стоят над законами природы, а значит, выходят за рамки науки.
Куала-Лумпур, Пномпень, Меконг, Рангун, Чунцин…Оскар посмотрел на контурную карту — домашнее задание на выходные. Географические названия ни о чем ему не говорили, казались просто случайными сочетаниями слогов. Он даже испытывал некоторое удовлетворение, сверяясь с атласом и убеждаясь, что на местах, отмеченных точками на карте, и правда существуют города и реки.
– А где твои призраки? – сердито спросила она.
– Мои? Не знаю. У меня их нет.
– У каждого есть свои призраки, – прорычала она. – Умершие близкие. Раскаяние. Страх.
Старость делает с телом то же, что и глупость делает с душой: заражает гниением.
Писать - это тяжелая работа. Ясная фраза - не случайность. Очень редко фразы выходят ясными с первого и даже с третьего раза. Помните это в минуты отчаяния. Если вы обнаружите, что писать трудно, не удивляйтесь. Так оно и есть
Тот, кто смотрит с улицы в открытое окно, увидит гораздо меньше, чем тот, кто смотрит в окно закрытое. Нет зрелища более глубокого, более таинственного, более благоприятствующего фантазии, более сумрачного и более завораживающего, чем окно, освещенное изнутри свечою. То, что можно увидеть при солнечном свете, всегда менее интересно, чем то, что происходит по другую сторону оконного стекла. Там, в темной или освещенной глубине, живет жизнь, мечтает жизнь, страдает жизнь.
Там, под самыми гребнями крыш, я часто вижу в окне женщину средних лет, уже в морщинах, бедно одетую, все время склоненную над чем-то и никогда не выходящую из дома. По ее лицу, по ее одежде, по ее движениям, по каким-то мелочам я воссоздал историю этой женщины, точнее, легенду, и когда я порою рассказываю ее сам себе, на глазах у меня выступают слезы.
Если бы в том окне я увидел бедного старика, то с такой же легкостью смог бы рассказать его историю.
И я ложусь спать, гордый мыслью о том, что жил и страдал в других.
Возможно, вы спросите меня: «А уверен ли ты, что твоя легенда правдива?» Но что мне за дело до того, какой может оказаться действительность вне меня, если она помогла мне жить и чувствовать, что я существую и кто я есть?
Как же, оказывается, просто прослыть монахом – достаточно не выкладывать интимные подробности своей жизни всем желающим послушать.
Людей, искренне и страстно влюбленных в поэзию, я знал немало. Но второго такого, как Маршак, среди них не было. Для него поэзия была в полном смысле этого слова воздухом, которым он дышал, и оставаясь без которого, тотчас начинал задыхаться.