Я жутко нервничала. У них каждый день менялись правила. То оборотня надо было назвать вервольфом, потому что неполиткорректно, то кровь называть не кровью, а жидкостью...
Человеческий разум не выносит неизвестности.
Чтение было для нее одним из проверенных способов поднять себе настроение, а в нынешней ситуации это казалось особенно актуальным.
– Не знаю как в вашем мире, а у нас правила хорошего тона требуют хотя бы представиться, прежде чем говорить человеку гадости. И воспитанный человек никогда не будет делать замечания, касающиеся внешности другого человека.
Поревела, причем от злости. Потом были пьяные слезы, и не менее пьяный хохот, и уже знакомая зюзя. Она, родимая, сопровождала аж до отхода ко сну.
— Рост и, извиняюсь, вес…
— Метр семьдесят, а вес... Разве не видно, что я пушинка?
— Так и запишем, пушинка.
Нормальному человеку отдых нужен, даже когда он демон.
Может всё-таки уволиться? Буду жить в лесу, мыться в ручейке, есть ягоды, грибы, шишки.....
Не позволяй Риану запреть тебя в Лангреде, потому как я там практически безвылазно просидела двенадцать лет! А потом еще лет шесть, пока девочки подрастали.
- Вы же находились во дворце, - вспомнила я ее недавний рассказ.
- Да, - подтвердила леди, - два часа в неделю, под неусыпным контролем Рдаэна.
И в Загребе ревнивые мужья встречались, но темные лорды что-то совсем невообразимое.
Кто ел из моей чашки, кто сидел на моем стульчике, кто форматнул мой винт...
В спальне? – Риан усмехнулся, затем, отстранившись, взял за подбородок, вынуждая запрокинуть голову, заглянул в мои перепуганные глаза и прошептал:
– Никакой спальни не будет, Дэя. Белоснежная шкура, расстеленная на песках Вечной пустыни, яркие звезды в небе, чей свет разгоняет мрак ночи, теплый ветер, ты, обнаженная, и я, готовый без устали тобой наслаждаться. Мы темные, Дэя, мы дикие, страстные, неутомимые и не терпим рамок и условностей, так что спальня в первую брачную ночь не вариант, любимая.
Мужчина ведь ничего не должен бояться в жизни, верно? Вот смотрите, меня выгнали из армии, так? Ничего другого я делать не умею. Ну и что же теперь, сесть на улице и заплакать? Нет, это не по мне. Я буду бороться. Буду искать что-то новое. А если оно мне не понравится, что ж, найду что-нибудь другое. Весь мир открыт передо мной, и бояться тут совершенно нечего.
В величии друзей забывают
“Ну и диковинная страна эта Голландия! Чего только здесь не увидишь!”
Ишь, Печорин недоделанный. Решил развлечься. Только вот я не княжна Мери — извини, брат, годков побольше, да и опыт имеется.
Придет глубокая печаль - я знал, что придет - очень скоро, но сейчас я чувствовал только покой и уверенность, что жизнь, которою я прожил, веля меня к этому моменту. Я выполнил свое предназначение.
Тетка Маринка говорила, что каждый вечер сразу после захода солнца весь мир на три минуты окрашивается в синий цвет. Если увидеть этот синий мир и загадать желание, оно сбудется. Вот что я вижу теперь за окошком — синий мир. И с облегчением обнаруживаю, что желаний у меня никаких нет.
Преступника вечно тянет к месту совершенного преступления, — кивнул Михаил. — Азбучная истина.
Все тут рослые, красивые, улыбаются. А я слаб, по-детски капризен, всё меня раздражает.
Вероятно, неприятности приключаются со множеством людей. Однако для каждого в подобном случае вопрос ставится просто: как найти выход из положения?
Абстракция – это не так уж плохо. Для обоев или линолеума. Но искусство должно вызывать жалость и ужас. То, что делают современные художники, это псевдоинтелектуальный онанизм. Созидательное искусство – это общение, в котором художник воссоздает окружающих его людей.
Когда кассирша пробила все покупки, Боб полез за бумажником и ощутил словно толчок землетрясения, прошедший через все тело, — мгновенное потрясение. В горле стало горячо. В голове как будто вскипали пузырьки. И только когда это землетрясение миновало, горло остыло, в голове прояснилось и он протянул кассирше кредитку, до него дошло, как называется чувство, которое схлынуло так внезапно.Какой-то миг — может быть, даже несколько последовавших одно за другим мгновений, из которых было невозможно выделить самое яркое, — он был счастлив!
По пути домой Освальд задумался, что хуже: быть аккордеонистом или алкоголиком. И не пришел к определенному решению.
Боги – лишь слуги Истины. В конечном счете остаются только Истина и Ложь
Я с детства уверовал в прогресс и не мог не уверовать, так как разница между временем, когда меня драли, и временем, когда перестали драть, была страшная. Я любил умных людей, нервность, вежливость, остроумие <…> Но толстовская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6–7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода. Теперь же во мне что-то протестует; расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса.