Всегда прощайте своих врагов - ничто не раздражает из сильнее. (Оскар Уайльд)
А я сижу и кайфую: мужики работают, ребёнок спит, лошади в стойле, пёс в конуре, куница в вольере, котята на диване. Да ещё в доме прибрано — уборщик приходил. Лепота.
"Насилие - это как укус вампира. Станешь ли над кем-то издеваться, если тебя никто никогда не тиранил? Сильно сомневаюсь".
Говорят — гордись своими предками! А что ты сделал, чтобы они тобой гордились?
Если б мужчины знали, как они иногда раздражают женщин! Не в шутку, не ради игры или набивания себе цены, а просто — всерьез. Иногда никаких денег не надо, лишь бы отстал, противный и липкий! Так ведь нет! Кого надо — не дождешься, кого не надо — не отгонишь. Жизнь…
Тянусь целоваться, хоть он и не умеет... ой, уже умеет! Ну то есть, выходит у него довольно робко и неуклюже, но принцип он явно понял. Ох и забористо...
нет событий основных и неосновных, и всё важно, и всё в дело идет – будь оно хорошим или плохим.
Это понимает художник, рисующий жизнь в мельчайших деталях. Да, чего-то отразить он не в состоянии. Рисуя клумбу в южном городе, он не может вроде бы передать аромат цветов июльским вечером. И влажную духоту после дождя передать не может, в которой этот аромат растворяется, так что его можно пить. Но бывает удивительный момент, когда картина начинает благоухать. Потому что настоящее искусство – это выражение невыразимого, того, без чего жизнь неполна. Стремление к полноте выражения – это стремление к полноте истины.
настоящее покаяние – это возвращение к состоянию до греха, своего рода преодоление времени. А грех не исчезает, он остается как бывший грех, как – не поверите – облегчение, потому что раскаян. Он есть и – уничтожен одновременно.
Я живу с этим воспоминанием, и оно останется со мной до конца жизни. Ввиду того что конец может прийти скоро, предположу, что останется оно, видимо, и после смерти. Там встретятся все события и наши воспоминания о них. Если душа вечна, то сохранится, я думаю, и всё, к ней причастное, – поступки, события, ощущения. Пусть в каком-то другом, снятом, виде, в другой, может быть, последовательности, но сохранится, потому что я помню надпись на знаменитых воротах: Бог сохраняет всё.
Телевидение жестоко. Бесстрастно вроде бы фиксирует происходящее, но в этом бесстрастии и состоит жестокость.
– Чудес от нашей клиники не ждите. Это – так, чтобы не было недоразумений. Мы же сделаем всё, что сможем.
Я почувствовал, что широко, показывая все зубы, улыбаюсь:
– Так ведь я приезжал за чудесами…
– Чудеса – это в России, – взгляд Майера стал грустным. – Вы там живете по законам чуда, а мы пытаемся жить сообразно с реальностью. Впрочем, еще неизвестно, что лучше.
— Зачем нужны какие-то противные мальчишки, когда есть такой роскошный пес?
Хаотичное нагромождение окон на экране мешает работать. Достать нужный документ из-под вороха других бумаг еще не значит навести порядок. В оболочке Astra Linux свои представления о порядке.
–Как ты это делаешь? – спрашиваю я. Эмоции хлещут через край, по щеке стекаетслеза. Он смахивает ее пальцем. –Что я делаю, детка? –Заставляешь меня мечтать о каждом новом утре с тобой. Заставляешь так глубоко ибесповоротно влюбляться, что тебе принадлежит вся моя душа, каждый удар моегосердца раздается в унисон с твоим.
Какой-то мудрец однажды сказал, что любить – значит, желать счастья, даже если тебе самому не суждено стать этим «счастьем».
Из меня плохой солдат и тактик, плохой диверсант. Зато я все еще я.
Время не лечит, оно учит, и нет смысла болеть человеком, который тобой даже не простужен.
Правду говорят, что, если женщина намерена выяснить отношения, спрятаться от нее можно только в могиле.
— Рад, что вся эта ситуация вас забавляет, - холодным тоном пресекает Нокс.
— Вспомнила забавную штуку про последнее желание повешенного, - не могу не огрызнуться в ответ, но все-таки степенно усаживаюсь в кресло.
— Поделитесь? – Герцог заинтересованно приподнимает одну бровь.
— Припасу ее до своего последнего желания, - отчеканиваю я.
— Тиль, я не собираюсь вас вешать, - после небольшой паузы, наконец, выносит вердикт.
— Сварите? – Прикладываю ладони к щекам, изображая полный ужас. – Я предпочитаю вкус лласиинской соли. И ни в коем случае не ту, что добывают на западе Артании – от нее у любого блюда вкус болотной тины.
— Обязательно передам Его Величеству ваши замечания, - так же ёрничает Нокс.
— Вы очень любезны. А можно мне еще бумагу и перо?
— Будете слагать последнюю волю? – интересуется он.
— Да, в стихах, пока есть вдохновение.
– Зверь-то, по всему видать, замотанный совсем. Больной, что ли, был? – Почему больной? – обиделся Сандерс. – Здоровее нас с вами. Четверо суток меня гонял. А потом я его. – Медведика гонял? – Семеряков снова почесал затылок. – Однако, ты крут, парень, если не врешь. Комбинезон-то он тебе порвал? – Он, – коротко ответил…
Она не хотела этого признавать, но что-то в тепле его кожи и стуке его сердца убаюкивало ее вечную настороженность... о чем она наверняка потом пожалеет.
– Маря, нет ничего лучше, чем ошибаться в твоём возрасте. В этом возрасте нечем платить за ошибки, кроме собственного сердца. Нет кредитов, детей, офисов. Нет никакой ответственности. Есть только глупая молодая душа, открытая для распятий, ношей, опытов. Это просто возраст, дочка, когда ничего, по сути, нет, и есть…
Когда душа темна, видишь только тёмные сны. А если совсем тёмная - то и вовсе никаких.
Выхожу ночью на улицу, а ночь звездная, небо прямо полыхает, как в праздник. Выхожу и любуюсь - хорошо ночью любоваться на звездочки. Вдруг слышу: шу-шу, шу-шу. Кто-то шушукается. Я подумал сначала, что, может, звездочки с неба. А незначай к огороду ближе подхожу - слышней. Если б звездочки - надо взлететь хоть сколько,…
Пришлось из кожи вон лезть, демонстрируя общительность. Так ведут себя с непредсказуемыми и потенциально опасными людьми. Всегда поступайте так с теми, кого вы не знаете. Грубыми можете быть только с хорошими друзьями, зная, что они не превратят вас в фарш. Воспитание.