Штеффи не верила своим ушам. Она говорила о холоде, голоде и болезнях. А эта женщина сидела перед ней и предлагала маме с папой сменить религию.
Перестань трусить и отпусти прошлое. Смотри в будущее, потому что это очень разные вещи.
Я уже говорил вам, что родился простаком? Там, где надо бы соврать, я говорю правду. Ужасное качество, хуже лишая.
Перед этими ветеранами боёв на Доне мы действительно казались детьми. Несколько ударов крупнокалиберных пушек мы восприняли как конец света. Мы совсем не были похожи на гордых солдат, какими были в Польше, когда маршировали с высоко поднятой головой по деревням с ружьями наперевес. Сколько раз в прошлом я считал себя неуязвимым в наплечниках, касках, великолепной форме; как мне нравился звук строевого марша — и нравится до сих пор, несмотря ни на что. Но здесь, на берегах Днепра, мы напоминали жалких тварей, дрожащих под кучей лохмотьев. Мы отощали и покрылись грязью. Огромная Россия поглотила нас; передвигаясь по ней в грузовиках, мы были не благородными воинами, а какими-то прислужниками армии. Как и остальные, погибали от холода, но о нашей участи никто и не думал.
– Чуть не забыл. Захвати с собой тапочки, они там понадобятся.
– Ты меня на дачу собрался везти? Там проведем выходные? – предприняла она еще одну попытку. Но Макс уже поднялся, взяв свою пустую чашку, и ухмыльнулся:
– Нет. Куда тебя еще может пригласить медиум? На кладбище – на экскурсию по семейным склепам.
– А тапочки там зачем? – растерянно спросила Марина. Но Макс только засмеялся.
Понимание - это первый шаг к тому, чтобы принять случившееся...
– Ккканибалы! – потрясенно прошептала я.
– Людоеды, прошу не путать! – заявил переставший орать младенец. После чего скорбно добавил: – До чего необразованные ведьмы пошли! Милочка – каннибализм – это пожирание себе подобных и это мерзко! А мы благородные людоеды, видите разницу!
Да, виноват, исправлюсь Нет, виноват – не исправлюсь Поскольку виновен обычно В том, что исправить нельзя
Меньше будешь спрашивать — меньше вранья услышишь!
Оказывается, можно не только говорить сквозь зубы – некоторые ухитряются сквозь зубы думать…
Да вот хочешь, я тебе сейчас пересчитаю по пальцам все случаи, когда проститутка непременно лжет, и ты сам убедишься, что к лганью ее побуждает мужчина.
Первое: она беспощадно красится, даже иногда и. в ущерб себе. Отчего? Оттого, что каждый прыщавый юнкер, которого так тяготит его половая зрелость, что он весною глупеет, точно тетерев на току, и какой-нибудь жалкий чинодрал из управы благочиния, муж беременной жены и отец девяти младенцев, - ведь оба они приходят сюда вовсе не с благоразумной и простой целью оставить здесь избыток страсти. Он, негодяй, пришел насладиться, ему - этакому эстету! - видите ли, нужна красота. А все эти девицы, эти дочери простого, незатейливого великого русского народа, как смотрят на эстетику? "Что сладко - то вкусно, что красно - то красиво". И вот, на, изволь, получай себе красоту из сурьмы, белил и румян. Это раз.
Второе то, что этот же распрекрасный кавалер, мало того, что хочет красоты, - нет, ему подай еще подобие любви, чтобы в женщине от его ласк зажегся бы этот самый "агонь безу-умнай са-та-ра-са-ти!", о которой поется в идиотских романсах. А! Ты этого хочешь? На! И женщина лжет ему лицом, голосом, вздохами, стонами, телодвижениями. И он сам ведь в глубине души знает про этот профессиональный обман, но - подите же! - все-таки обольщается: "Ах, какой я красивый мужчина! Ах, как меня женщины любят! Ах, в какое я их привожу исступление!.." Знаете, бывает, что человеку с самой отчаянной наглостью, самым неправдоподобным образом льстят в глаза, и он сам это отлично видит и знает, но - черт возьми! - какое-то сладостное чувство все-таки обмасливает душу. Так и.. здесь. Спрашивается: чей же почин во лжи?
А вот вам, Лихонин, еще и третий пункт. Вы его сами подсказали. Больше
всего они лгут, когда их спрашивают: "Как дошла ты до жизни такой?" Но
какое же право ты имеешь ее об этом спрашивать, черт бы тебя побрал?! Ведь она не лезет же в твою интимную жизнь? Она же не интересуется твоей первой "святой" любовью или невинностью твоих сестер и твоей невесты. Ага! Ты платишь деньги? Чудесно! Бандерша, и вышибала, и полиция, и медицина, и городская управа блюдут твои интересы. Прекрасно! Тебе гарантировано вежливое и благопристойное поведение со стороны нанятой тобою для любви проститутки, и личность твоя неприкосновенна... хотя бы даже в самом прямом смысле, в смысле пощечины, которую ты, конечно, заслуживаешь своими бесцельными и, может быть, даже мучительными расспросами. Но ты за свои деньги захотел еще и правды? Ну уж этого тебе никогда не учесть и не
проконтролировать. Тебе расскажут именно такую шаблонную историю, какую ты - сам человек шаблона и пошляк - легче всего переваришь. Потому что сама по себе жизнь или чересчур обыденна и скучна для тебя, или уж так чересчур неправдоподобна, как только умеет быть неправдоподобной жизнь. И вот тебе вечная средняя история об офицере, о приказчике, о. ребенке и о престарелом отце, который там, в провинции, оплакивает заблудшую дочь и умоляет ее вернуться домой.
<...>
Лгут они еще и лгут особенно невинно тем, кто перед ними красуется на
политических конях. Тут они со всем, с чем хочешь, соглашаются. Я ей сегодня скажу: "Долой современный буржуазный строй! Уничтожим бомбами и кинжалами капиталистов, помещиков и бюрократию!" Она горячо согласится со мною. Но завтра лабазник Ноздрунов будет орать, что надо перевешать всех социалистов, передрать всех студентов и разгромить всех жидов, причащающихся христианской кровью. И она радостно согласится и с ним. Но если к тому же еще вы воспламените ее воображение, влюбите ее в себя, то она за вами пойдет всюду, куда хотите: на погром, на баррикаду, на воровство, на убийство. Но и дети ведь так же податливы. А они, ей-богу, дети, милый мой Пихонин...
В четырнадцать лет ее растлили, а в шестнадцать она стала патентованной проституткой, с желтым билетом и с венерической болезнью. И вот вся ее жизнь обведена и отгорожена от вселенной какой-то причудливой, слепой и глухой стеною. Обрати внимание на ее обиходный словарь - тридцать - сорок слов, не более, - совсем как у ребенка или дикаря: есть, пить, спать, мужчина, кровать, хозяйка, рубль, любовник, доктор, больница, белье, городовой - вот и все. Ее умственное развитие, ее опыт, ее интересы так и остаются на детском уровне до самой смерти, совершенно так же, как у седой и наивной классной дамы, с десяти лет не переступавшей институтского порога, как у монашенки, отданной ребенком в монастырь. Словом, представь себе дерево настоящей крупной породы, но выращенное в стеклянном колпаке, в банке из-под варенья. И именно к этой детской стороне их быта я и отношу их вынужденную ложь - такую невинную, бесцельную и привычную... Но зато какая страшная, голая, ничем не убранная, откровенная правда в этом деловом торге о цене ночи, в этих десяти мужчинах в вечер, в этих печатных правилах, изданных отцами города, об употреблении раствора борной кислоты и о содержании себя в чистоте, в еженедельных докторских осмотрах, в скверных болезнях, на которые смотрят так же легко и шутливо, так же просто и без страдания, как на
насморк, в глубоком отвращении этих женщин к мужчинам, - таком глубоком, что все они, без исключения, возмещают его лесбийским образом и даже ничуть этого не скрывают. Вот вся их нелепая жизнь у меня как на ладони, со всем ее цинизмом, уродливой и грубой несправедливостью, но нет в ней той лжи и того притворства перед людьми и перед собою, которые опутывают все человечество сверху донизу. Подумай, милый Лихонин, сколько нудного, длительного, противного обмана, сколько ненависти в любом брачном сожительстве в
девяносто девяти случаях из ста. Сколько слепой, беспощадной жестокости - именно не животной, а человеческой, разумной, дальновидной, расчетливой жестокости - в святом материнском чувстве, и смотри, какими нежными цветами разубрано это чувство! А все эти ненужные, шутовские профессии, выдуманные культурным человеком для охраны моего гнезда, моего куска мяса, моей женщины, моего ребенка, эти разные надзиратели, контролеры, инспекторы, судьи, прокуроры, тюремщики, адвокаты, начальники, чиновники, генералы, солдаты и еще сотни и тысячи названий. Все они обслуживают человеческую
жадность, трусость, порочность, рабство, узаконенное сладострастие, леность, нищенство! Да, вот оно, настоящее слово: человеческое нищенство! А какие пышные слова! Алтарь отечества, христианское сострадание к ближнему, прогресс, священный долг, священная собственность, святая любовь. Тьфу!
Открывая глаза, Тристрам мгновенно понял, каким он должен выглядеть перед солдатами: свирепым, с прищуренными глазами и улыбкой убийцы — примером для всех.
Но солдаты были людьми беспокойными, раздражительными, скучающими, склонными к фантазиям, но не расположенными мечтать о крови.
Ничто не может так внезапно приблизить к чужой жизни, как телефон — оставляя нас невидимыми, и тотчас по желанию нашему — отстранить, как если бы мы не говорили совсем.
— Милая моя, поверь, когда любишь кого-то так сильно, никакого времени не будет достаточно. Даже тридцати лет.
Киги?
Как все запуталось, переплелось на этом свете! Неизвестно только, кто перемешал все это - люди или дьявол, иначе как бы случилось такое - в плену, в двух шагах от смерти, с чужой незнакомой девушкой, явившейся из совершенно другого мира и так неожиданно оказавшейся самой дорогой и значительной из всех, кто когда-нибудь встречался на его пути.
- Знаешь, Адам, весь этот привлекательный релятивизм пробуждает во мне тревогу. Некоторые ценности все же должны быть абсолютными. Разве в религии не так? Неужели можно верить во все, во сто захочется?
- Разумеется, можно. Именно поэтому это и называется верой, а не знанием.
Если напакостил, то сначала надо за собой почистить, а потом уже говорить об уходе.
«Когда разрушена плоть, разрушена и душа», – удовлетворённо сказал Глаэдр.
«Но ведь животное – это не личность», – запротестовал Эрагон.
«Неужели после стольких уроков медитации ты всё ещё веришь, что кто-то из нас, так называемых мыслящих существ, так уж сильно отличается от древесной крысы? Что мы одарены неким чудесным свойством, которого лишены прочие существа?»
Как трудно понять мужчину! Даже самого близкого и любимого, оказывается, и он способен на совсем неожиданные реакции.
Парням не нужен соперник, они хотят болельщика.
Офицеры имеют право на собственное мнение, но их долг требует беспрекословно подчиняться приказам.
О поцелуях нормальный мальчик перестает думать, только если с ним случится что-то совсем уж непредвиденное, например, волосы на голове загорятся. Девочки же, когда дело доходит до поцелуев, непредсказуемы. Иногда они хотят целоваться, иногда - нет. Девочки - неприступные крепости непредсказуемости.
- Проси что хочешь, я твоя должница! - верещала, чуть ли не подпрыгивая на месте.
- С тебя набор : пустырник, валериана и магний.
В депрессии замечательно сочетаются на первый взгляд несовместимые вещи. Например: я ни в чем не виноват, и это только моя вина.