Таков закон жизни: рано или поздно чужой среди чужих становится врагом, сколько бы ни спасал прежде.
«... заклинатели очень опасны и без амулетов. Как плохо прирученные жеребята, которые не могут рассчитывать собственные силы».
Надо сказать, что идея, что столько-то лет спустя я даже не вспомню сегодняшний день, подействовала на меня неожиданно утешительно. Что бы ни случилось завтра, обязательно наступит время, когда я об этом забуду. Господи, да чего еще желать.
Одиночество - разновидность клея, который может соединить самых неподходящих людей.
МАМА
- Кто только у нее не умирал: отец, обе бабушки, оба дедушки, старший брат, младшая сестра…
ПАПА
- Не везет бедняжке.
МАМА
- Альберт, мне кажется, она уже во второй раз хоронит мать.
ПАПА
- Чтобы наверняка.
Как и положено приличному диктатору, в личной жизни Франсия исповедовал демонстративный аскетизм.
Идеальный способ спрятать тело – съесть его.
Мальчику на вид примерно семь, на футболке надпись: “Был там, делал это, купил футболку”.
Чем примитивнее человек, тем более высокого он о себе мнения.
У одиночества свой компас.
Несусь к тебе с даром стремглав!
Недаром — увидишь, я прав!
Ты станешь резвей,
Хоть не станешь трезвей,
Едва его внутрь приняв!
На одном конце шкалы производительности мы находим Оскара Уайльда: Я правил свое стихотворение полдня и вычеркнул одну запятую. Вечером я поставил ее опять. На другом конце — Энтони Троллоп. В статье из журнала New Yorker говорится: Много лет каждый день Троллоп, как он сам писал в своей автобиографии, просыпался затемно и писал с 5:30 до 8:30 утра, держа часы перед собой. Он требовал от себя написать по двести пятьдесят слов каждую четверть часа. Если до половины девятого он заканчивал один роман, то брал новый листок бумаги и начинал следующий. Долгое время вслед за писательской работой следовала работа по специальности в почтовой службе. Кроме того, он говорил, что по меньшей мере дважды в неделю ходил на охоту. Следуя этому распорядку дня, он написал 49 романов за 35 лет. Так как это принесло ему результаты, он рекомендовал подобные методы всем писателям: «Писательский труд должен значить для писателя столько же, сколько физический труд для рабочего. Тогда не потребуется никаких гигантских усилий. Не придется ни обматывать голову мокрым полотенцем, ни сидеть по тридцать часов подряд за письменным столом, как доводилось многим писателям, по крайней мере, по их собственным словам». В чем же секрет его эффективности? Планирование, заведенный порядок и безжалостная дисциплина: Когда я задумывал новую книгу, то всегда подготавливал ежедневник, разделенный на недели, и вел его в течение всего периода, который выделил себе на всю работу. В него я день за днем вносил количество написанных страниц, так что стоило мне день или два полениться, результаты были налицо, в этом ежедневнике; они требовали от меня удвоить усилия, чтобы покрыть недостачу… Записи всегда были у меня под рукой, так что неделя отставания по числу страниц была у меня бельмом на глазу, а бездарно проведенный месяц отзывался болью в сердце. О своем недельном выходе он рассказывал: Я назначал себе написать разное число страниц в неделю, в среднем около 40. Этот уровень мог снизиться до 20 или повыситься до 112. Страница — не самый точный термин, и я под ним понимаю 250 слов; а поскольку слова, если за ними не следить, могут отбиться от рук, то я всегда считал каждое слово. По его стопам следует Элис Манро: Я очень обязательный человек и всегда ставлю себе задачу написать определенное число страниц. Если я знаю, что в какой-то день мне будет не до того, то постараюсь написать страницы за этот день заранее. Такая обязательность просто ужасна. Но я не забегаю далеко вперед; мне кажется, что я могу потерять нить. Это как-то связано со старением: с возрастом появляется склонность к планированию.
У нас все возможно, но я никогда не поверю в возможность того, что может быть повешен один из наших миллионеров, какое бы убийство он ни совершил.
Клео неконтролируемо и крупно вздрогнула, когда его указательный палец коснулся главного места женского наслаждения. А у Павла от собственного возбуждения даже название вылетело. Название того, что он должен был найти. Так найти-то было вообще не сложно. Центральная кнопка женского удовольствия сама легла под его указательный палец. Гладкая, влажная, дерзко-выпуклая. Идеальная под его указательный палец. Или все же под средний? Он перепробовал так и эдак. И даже большой подключил. Им удобнее всего оказалось шлепать. По лужам, угу.
— Что еще за пламенные люди?— По-моему, это понятно, если говорить о гениях, — сказал я. — Вот Гёте, Моцарт, Пушкин — люди безупречные, совершенные. В них все определяется формой. Удел безупречности — завершать и подводить итоги. Не надо думать, конечно, что они не могут быть бурными; но у них сама буря как-то срастается с формой и традицией. А вот Шекспир и Микеланджело — пламенные, со срывами и падениями, но они как-то разрывают форму и прорываются в будущее. Это несовершенные гении, которые выше совершенных: они создают совершенство иного рода. Они наивны, а те умны. Я считаю, что и всех не гениев можно делить на две категории: безупречных и пламенных, в форме и вне формы, то есть с тенденцией в ту или другую сторону. Вот и Манон Леско все время разрывает форму.— И Вера тоже?— И Вера вне формы. Она похожа на пламя от свечки: мечется во все стороны, и, наверное, достаточно простого дыхания, чтобы ее погасить.
– А если бы он решил меня сожрать?
– Я бы ему этого не позволил.
– Он вообще мог меня сожрать?
– Теоретически да. Но вы для него все равно что порция картошки из детского набора.
Даже не знаю, что тебе сказать, кроме того, что я не знаю, что тебе сказать.
Это хуже любой боли. Хуже, чем смотреть в лицо смерти. Видеть, как твоя болезнь высасывает радость из тех, кого любишь больше всего, это самое худшее, что только может быть.
Думать о парнях — такая утомительная работа.
Кофе бывает разным, – без тени насмешки ответила я. – Многие вещи не такие, какими кажутся.
– И многие вещи лучше, чем кажутся на первый взгляд, – добавил Эллис, пригубив кофе по-восточному.
Мы глядим вовне, сквозь иллюзии собственных убеждений; мы видим мир таким, как желали бы его усовершенствовать, и воображаем, что живем в нем.
Никогда не клянись, если ты действительно не имеешь это в виду
Мы не просто прошли отношения и разрыв. Мы прошли отношения на разрыв.
Трудно найти что-либо более неестественное для человека, чем маска вышколенного слуги.
-Выходит, больше всего на свете ты боишься страха. Это похвально!