А по мне, чтоб было так:
Счастье - счастьем, горе - горем.
Чтобы свет и чтобы мрак.
Впрочем, мы еще поспорим.
Не каждый способен пережить трагедию - и справиться с ней.
Самое страшное, думала я, не в том, что обессиленные заключенные пытаются вцепиться в кусок мяса, но в том, что, если мы ничего не изменим, если об этих ужасах не узнает весь мир – спустя полвека выкристаллизуется человек, который будет есть с лопаты по собственной воле.
Зачем нам лишние проблемы? Я не настолько гордая, чтобы выпячивать свой высокий статус, когда можно тихо и деликатно покашлять в уголке. Так что пусть миррэ отдувается. Он у нас умный, батя у него Вождь - небось, с младенчества знает, как вести себя в приличном обществе. А я - тихая, маленькая и незаметная мышка. Когда сплю зубами к стенке, конечно.
Я была довольна, когда одного из них не было дома, а еще лучше - сразу обоих. Атмосфера сразу становилась спокойной и непринужденной.
Как можно было не бояться, не сомневаться, не задавать вопросов? Может быть, это и есть счастье — не знать, что такое страх. Или знать, но верить сильнее, чем бояться.
Я намерен, даже когда буду гораздо лучше владеть кистью, чем сейчас, настойчиво заявлять всем и каждому, что я не умею писать. Слышишь? Даже тогда, когда я выработаю собственную манеру, более широкую и точную, чем та, которая характерна для меня сейчас.
Я нахожу замечательным то, что сказал Херкомер, открывая свою собственную художественную школу для людей, которые уже умели писать: он настоятельно просил своих учеников оказать ему любезность и писать не так, как пишет он, а соответственно их собственным индивидуальностям. «Моя задача заключается в том, – сказал он, – чтобы давать свободу индивидуальности, а не вербовать последователей теории Херкомера».
Львы не подражают друг другу.
— Когда долго находишься наверху, люди перестают замечать твои победы, — Они начинают замечать только ошибки.
"Жизнь - это вечные изменения. Ты сгниешь, если застрянешь в своем горе".
Кто же будет есть хороший шоколад в умеренный количествах?
Как только человек перестает расти, он начинает гнить.
Если бы люди чаще смотрели на звёзды, они бы поняли, как велика Вселенная и как малы они сами, и тогда все их беды уже не казались бы такими огромными...
Пока вас любят, вы можете мириться с этим, потому что отказываетесь от своих интересов ради счастья вашего партнера.
— Ничто не идеально, — сказал он. — Почти у каждой вещи есть свой изъян.
Чужая глупость, особенно поданная с таким пафосом, самолюбие всегда греет.
Журналисты — это известно младенцу — всегда врут, особенно когда пишут правду.
Так было, пока не появился самый рыжий и бездарный из его учеников, Рртых Третий. Гном презирал магию, считал ее бесполезной и требовал сделать хоть немного удобнее и приспособить, например, к раздуванию мехов. Прищурив мелкие синие глазки, он изводил учителя даже ночами, потому что магия не нагружает мышц и портит сон. Здоровенный рыжий наглец звал мага на ты, в большой злости от своих неудач мог поставить на стол или задвинуть в угол, а его удручающе частые и вдумчивые советы были особенно невыносимы.
Результат перечисленных бед оказался парадоксальным и неожиданным, ибо к исходу второго года обучения Лоэльви признался себе, будучи трижды подряд не разбуженным ночами, что без гнома – скучно. И что, обходясь при обучении за семь сотен лет без единого повышения тона голоса, теперь он охотно и азартно орет на рыжего. И с удовольствием слушает ответный басовитый рев, лишенный гармонии или мелодичности эльфийского говора. Про такт и манеру выражать мысли лучше, само собой, и не вспоминать. В общем, рыжий пятифутовый гном – как любила повторять Эриль – оказался наилучшим и единственным действенным средством от тоски и скуки вечности. С его появлением размеренная жизнь Круга обрела незнакомую прежде живость. Неутомимый молотобоец азартно гонял на разминках учеников мастера Кэльвиля, задирал молодых магов и норовил починить или усовершенствовать всё, что по недосмотру не успели спрятать. Еще он чистил коней, мыл полы, окапывал деревья…
Та же Эриль, задумчиво глядя на усердие рыжего из окна, предположила однажды, что у гномов нет магии именно потому, что они опасаются остаться без простой работы. А безделье делает их очень, очень опасными.
Мне кажется, рано или поздно мы все падаем. Все, понимаешь? Но вопрос не в этом. Вопрос в другом: сможем ли мы снова подняться?
(про сыщика Смолина)Был с ним курьезный случай: как-то украли медную пушку из Кремля, пудов десяти весу, приказало ему начальство через три дня пушку разыскать. Он всех воров на ноги.
— Чтоб была у меня пушка! Свалите ее на Антроповых ямах в бурьян… Чтоб завтра пушка оказалась, где приказано.
На другой день пушка действительно была на указанном пустыре. Начальство перевезло ее в Кремль и водрузило на прежнем месте, у стены. Благодарность получил.
Уже много лет спустя выяснилось, что пушка для Смолина была украдена другая, с другого конца кремлевской стены послушными громилами, принесена на Антроповы ямы и возвращена в Кремль, а первая так и исчезла.
«Некоторые ненавидят работать. Они видят в работе врага. Но лучше относиться к ней как к другу, любить ее. Пусть тебя не пугает тяжелый труд. Ведь строя хороший дом, ты не задумываешься о том, как тяжело таскать кирпичи, а таская воду, не обращаешь внимания на то, как далеко находится колодец».
— Теперь у нас достаточно сведений, чтобы быстро в этом продвинуться. Я представлю свои заключения к понедельнику.
— К понедельнику? Будем надеяться, что убийцы не станут себя утруждать в выходные.
Состояние гармонии можно обрести через глубокую связь с самим собой, с другими, с пространством, которое мы делим с окружающими. Чтобы попасть в него, нужно внимательно посмотреть на главного игрока – на мозг.
Мысль о переезде за границу мгновенно нарушает семейный покой.
Каждый берет из творчества писателя только то, что он хочет взять. И с этим уже ничего не поделаешь. Каждому - своё.
Одиночество — самое страшное, что есть на этой земле. Быть среди людей, и в то же время ни с кем.