- Но это...это не правильно! Раствориться в другом и потерять саму себя? Я так не хочу! - возмутилась я. - Я тоже личность! Я человек, и у меня свои представления о нормах и морали! У меня свои желания, в конце концов! И я хочу, чтоб и со мной тоже считались! - Тогда он тебя сломает, - пожала плечами Инга. - Ты человек, да. Но он вампир. И он не станет считаться. Не умеет считаться, - поправилась она. - Он может быть благодарным. И он всегда будет очень щедр в своей благодарности. Но считаться с мнением, которое не совпадает с его, он физически не способен. Просто нет в мозгу такой извилины. И ты ее там не прочертишь.
Надежда вспыхивает ярче и быстрее любого пламени.
Она живая, я мертвый, но хочется верить, что мы оба люди. Можете считать меня идеалистом.
Вероятно, украсть эту машину можно только при помощи эвакуатора, тем не менее у Женечки установлена сигнализация покруче, чем на каком-нибудь «мерсе»: от первого же хозяйского рывка почтенная недотрога разражается мявканьем и свистом, от которых закладывает уши. Эти звуки хорошо знакомы жителям соседних домов, которым Женечкина машина не дает спать по ночам, точно их общий грудной младенец; пробираясь в позднем часу среди теснот и темнот дворовой парковки, местный обитатель пуще всего бережется задеть это капризное корыто, свинцовое в свете луны.
Ну да! Бросил женщину с пятью ребятишками и еще удивляется, и с чего это она вдруг превратилась в озлобленную фурию с разбитым сердцем.
популярное мнение, будто дети любят яркие и блестящие цвета, было сделано на основе наблюдения за детьми, не получившими правильного воспитания. Они были предоставлены лишь сами себе и своему опыту, основанному на грубых и жестоких правилах внешней среды, не приспособленной для них.
Для умерших нет места в подлунном мире.
Бог, вознаграждающий за заслуги и карающий за грехи, немыслим по той простой причине, что поступки людей определяются внешней и внутренней необходимостью, вследствие чего перед богом люди могут отвечать за свои деяния не более, чем неодушевленный предмет за то движение, в которое он оказывается вовлечённым.
Нет ничего невозможного - просто для того, что бы достичь невозможного, понадобится больше времени.
Всякий раз, когда ты выбираешь какую-то одну дорогу, тебе приходится жить с памятью о другой и о той жизни, которую ты не выбрала.
Самоубийством Маяковского и Пастернак, и Тынянов были потрясены глубоко, болезненно и остро. Это был выстрел, угодивший в самое сердце поколения. И Пастернак первый, может быть, еще вглядываясь в мертвое лицо поэта, понял глубину одиночества, смотрящего на Маяковского со страниц его рукописей — требовательно, строго.
Можно смело назвать гениальными страницы «Охранной грамоты», посвященные «той из века в век повторяющейся странности, которую можно назвать последним годом поэта». Пересказать их трудно. Проникнутые невозможностью предсказать будущее, они вопреки этой невозможности поднимаются до высоты пророчества, объединяющего поэтов всех времен и народов.
В них мертвый Маяковский и государство поставлены рядом. Оно как бы пришло отдать последний долг покойному, так преданно ему служившему, и Пастернак, представляя себе жизнь великого сверстника, видит ее прошедшей «вбок от окна в виде какой-то тихой, обсаженной деревьями улицы вроде Поварской. И первым на ней, у самой стены, стало наше государство, наше ломящееся в века и навсегда принятое в них, небывалое, невозможное государство. Оно стояло внизу, его можно было кликнуть и взять за руку. В своей осязательной необычайности оно чем-то напоминало покойного. Связь между обоими была так разительна, что они могли показаться близнецами.
И тогда я с той же осязательностью подумал, что этот человек был, собственно, этому гражданству едва ли не единственным гражданином».
Всегда надо выступать с позиции сильного. Ведь если покажешь свою слабость, дашь себя сломать хоть раз, то все, пиши пропало.
Древние говорили, что нет ничего более постоянного, чем перемены — ибо жизнь проходит стремительно. Не будь перемен, не было бы и вселенной.
Только человек, который сам находится в состоянии относительно ровном эмоциональном, сумеет помочь эмоционально нестабильным детям.
Плох тот человек и плох тот народ, который сидит и льет слезы только потому что жизнь складывается не так, как хотелось бы.
– Всегда удивлялся, зачем связываться со святыми, если можно обратиться к самому Господу Богу… – фыркнул Бад. – Я имел в виду: отчего бы не спросить об этом Владана?
Может показаться, что наша неспособность предсказать, что будет излучать черная дыра, не имеет большого значения. Рядом с нами нет черных дыр. Но это вопрос принципа. Если детерминизм, предсказуемость Вселенной, перестает действовать в черных дырах, то он может перестать действовать и в других ситуациях. Могут существовать черные дыры, которые возникают как флуктуации из вакуума, поглощают один набор частиц, испускают другие и растворяются в вакууме снова. Хуже того, если не работает детерминизм, мы не можем быть уверены и в нашей прошлой истории. Исторические труды и наши воспоминания могут оказаться иллюзиями. Прошлое объясняет нам, кто мы такие. Без него мы утратим свою идентичность.
В этот момент Алла напоминала кошку, которую заплевал семечками хомяк.
Правда всегда прекрасна, но бывает и так, что она губительна, - пробормотал Ерема. - Есть вещи, которые надо знать всем, есть вещи, которые надо знать избранным, и есть вещи, которые...
Никогда не угадаешь, сколько мозгов у человека, пока они не разлетятся по земле.
Правда, временами любопытство сродни отчаянию. Или гневу. Они сжигает изнутри.
Но Тайны — ненадежные союзники. Они убаюкивают нас, внушая мысли о защищенности, а сами постоянно нас разрушают.
Однако, как гласит наука, не все, что хорошо в чашке Петри, будет работать внутри человеческого организма
Голодные не способны на революцию – голодные бунтуют.
Испугавшись или возненавидев, голодные бездумно вырываются на улицы, сокрушая все на своем пути. Убивая и умирая. Бунт голодных – это реакция на внешний раздражитель. Бунт голодных – это стихия, поток физической энергии, знающий лишь направление, но не смысл. Бунт голодных – это тележка революции, ее плоть и кровь, ее разбитые на ухабах колеса и грязь на бортах. Нужна революция? Создайте голодных, как можно больше голодных, очень злых голодных. И не бойтесь – они безобидны, они не помешают, потому что голод не знает идеи. Но голодные за ней пойдут. И станут тележкой.
Жизнь ведь - словно дерево с густой кроной. Есть основной, как ствол, путь. И есть отходящие от него ветви и веточки. Если срезать ветку - ничего страшного не случится. Останутся почки, из которых вырастут новые побеги. Но если убрать сам ствол под корень, дерево умрет. Это самоубийство, без шансов на рост.