обиженные мальчики всегда тянутся лишь к одному типу женщин - тех, кто причинил слишком много боли и сломал что-то внутри. Они не тянутся к настоящим чувствам. Их желание только одно - найти похожую, и сделать ей так же больно.
В мире, где за каждым охотится смерть, не может быть маленьких или больших решений. Здесь есть лишь решения, которые мы принимаем перед лицом своей неминуемой смерти.
Отчего во всяком деле, связанном с политикой, непременно есть привкус тухлости и грязи?
Творение и разрушение уравновешивают друг друга, иначе мир бы просто лопнул от переизбытка жизни.
Море не подвластно деспотам. На поверхности морей они могут еще чинить беззакония, вести войны, убивать себе подобных. Но на глубине тридцати футов под водою они бессильны, тут их могущество кончается!
Он был одним из тех, над которыми висело проклятие единственной любви.
Трудно забыть боль, но еще труднее вспомнить радость. Счастье не оставляет памятных шрамов.
Человек никогда не бывает лицемером в своих удовольствиях.
Казалось, глаза выковыряли чайной ложечкой, потерли наждаком, а потом как попало засунули обратно в глазницы.
Страх и ужас - совсем не одно и то же. Страх подхлестывает, заставляет действовать, изобретать. Ужас парализует тело, останавливает мысли, лишает людей человеческого.
Кто-то сказал однажды, что ученым платят за то, что они получают удовольствие.
Волк волку - не товарищ, но волки всегда живут среди волков!
Рядом нет никого, кому я мог бы ее надиктовать, со мной нет сказочника, чтобы изложить ее за меня на бумаге. Так что мне уж придется записать ее самому. Я не строю особенных иллюзий насчет того, что она расширит кругозор европейцев больше, чем какая-либо другая книга, но тут уж ничего не поделаешь. Да и разве суть в одном только расширении кругозора!
Шарль никогда не думал, что от счастья возникают те же мечты, что и от горя.
- Пойдешь ко мне в штат?
- Кем?
- Криэйтором.
- Это творцом? Если перевести?
- Творцы нам тут на х... не нужны, — сказал он. — Криэйтором, Вава, криэйтором.
Ну и что? Учительница - так другой человек, что ли? Иногда надоедает быть только учительницей, учить и учить без конца. Постоянно одергивать себя: то нельзя, это нельзя, - Лидия Михайловна больше обычного прищурила глаза и задумчиво, отстранение смотрела в окно. - Иной pas полезно забыть, что ты учительница, - не то такой сделаешься бякой и букой, что живым людям скучно с тобой станет. Для учителя, может быть, самое важное - не принимать себя всерьез, понимать, что он может научить совсем немногому. - Она встряхнулась и сразу повеселела. - А я в детстве была отчаянной девчонкой, родители со мной натерпелись. Мне и теперь еще часто хочется прыгать, скакать, куда-нибудь мчаться, что-нибудь делать не по программе, не по расписанию, а по желанию. Я тут, бывает, прыгаю, скачу. Человек стареет не тогда, когда он доживает до старости, а когда перестает быть ребенком.
— Знаешь основной закон женской дружбы? — хихикнула девушка.
— Нет.
— Одинаковые вкусы на вино и разные — на мужиков!
Мы все лишь части единого, впитывала в себя моя замершая в поклоне тишина, и главным заблуждением человека является вера в то, что вокруг него — какой-то «внешний» мир, от которого он отделен воздушным зазором. Человек состоит именно из мира, прорастающего сквозь него тысячью зеленых ветвей. Он и есть переплетение ветвей, поднимающихся из озера жизни. Отражаясь в его поверхности, ветви верят в свою отдельность, как мог бы верить в нее, к примеру, зеркальный карточный валет, не догадывающийся, что им просто играют в дурака и без колоды он нефункционален.
Ну… – снова бросает на него взгляд травница. – Зато хоть слухи о любвеобильности не врут!– Врут, – заверяет альд. – Всё врут!– Тоже преуменьшают? – сочувственно спрашивает Асия.– Проверишь? – предлагает Йар, пряча улыбку. Задело, значит. Хорошо, что задело. Вдвоём сходить с ума куда интереснее.
Однажды в запале Эйдан спросил, не кажется ли мне, что я профукал свою жизнь. Нет, ответил я, не кажется. Но я ошибался. И Том Кардл был прав. С самого начала я все знал и ничего не сделал. Снова и снова гнал всякие мысли об этом, не желая признавать очевидное. Я молчал, когда надо было кричать, я убеждал себя, что я выше этого. Я соучастник всех преступлений, из-за меня пострадали люди. Я профукал свою жизнь. Каждый ее миг. Самое смешное, что глаза мне открыл отсидевший педофил: молчальники виновны наравне с преступником.
Бесполезная американская музыка да стихи. Ни воспевай нерушимость государственная власть. Ни готовность жертва ради национальная идея. Ни могущество ядерное оружие, ни изобилие пшеницы закрома. Ни победный рокот многая завод. Только одно воспевай: инфантильный поступок перед скорое совокупление. Одно поощряй: автомобиль заднее сиденье угнездись да много-много случайный партнер осемени.
Люди стремятся к власти, богатству, бессмертию. Воспринимают жизнь как данность. И никто не думает о том, что Жизнь бесценна, нет ей цены.
Прошлое. Какое тяжелое слово и как много в нем таится мрачных тайн.
Не важно, как быстро летает дракон, имеет значение лишь, как быстро бегаешь ты.
«Имеются, по-моему, – заметил Сталин, – два очага военной опасности. Первый очаг находится на Дальнем Востоке, в зоне Японии… Второй очаг находится в зоне Германии. Трудно сказать, какой очаг является наиболее угрожающим, но оба существуют и действуют… Пока наибольшую активность проявляет дальневосточный очаг опасности. Возможно, однако, что центр этой опасности переместится в Европу»