Постоянное самообразование, граничащее с одержимостью, - одна из лучших тактик выживания, позволяющая выдержать даже самое бурное время.
Я всегдa срaвнивaлa влюбленность с глубокой ямой, однaжды попaв нa сaмое дно, ты уже никогдa не выберешься. Я нa дне.
С самого первого дня мне казалось, что жизнь в обществе — это сложный, опасный танец, и что я — единственный, кто не умеет танцевать. Меня снова и снова сбивали с ног, а я каждый раз поднимался, униженный и окровавленный. На меня вечно смотрели с укором, мечтая о том, чтобы я наконец убрался ко всем чертям и перестал портить праздник. Меня хотели вытолкнуть наружу, туда, где, пытаясь согреться, друг к другу жмутся уроды. Туда, к неудачникам, безумцам, которые могут лишь с завистью смотреть на нормальных людей, на то, как они покупают новые сверкающие машины, делают карьеру, создают семьи и проводят отпуск с детьми. Такие вот уроды всю жизнь ковыляют туда–сюда, пытаются понять, почему их бросили, бормочут о всеобщем заговоре и снежных людях. Когда они стараются наладить контакт с окружающими, обычные люди едва сдерживают смех, закатывают глаза, криво ухмыляются — и, что хуже всего, жалеют этих дурачков.
Ну, всё, я вся твоя! Делай со мной, что захочешь! Ты так себе представлял мою реакцию на эту фразу?
- Иногда притворная симпатия, лучше откровенного ужаса.
Передумал. Это нормальная работа мозга: сегодня пообещал, завтра не вспомнил.
В любом случае речь Черчилля, произнесенная им в палате общин 5 октября, отличалась куда большей прозорливостью и, как всегда, большим величием.
«Мы потерпели полное и сокрушительное поражение… (Здесь Черчиллю пришлось надолго прерваться — пока утихнут свист и крики протестующих парламентариев.) Мы находимся в центре грандиозной катастрофы. Путь вниз по Дунаю… дорога к Черному морю открыты… Все государства Центральной Европы и бассейна Дуная одно за другим будут попадать в орбиту широкой системы нацистской политики… которая диктуется из Берлина… И не надо думать, что этим все кончится. Это только начало…»[85]
Некоторое время спустя Черчилль обобщает все сказанное им в те дни в своем бессмертном хиазме[86]: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь вы получите войну».
... поблизости раздался короткий женский вскрик — такой страшный, что у Марины волосы стали дыбом. Она посмотрела на Юрия, Юрий посмотрел на нее, и они вдвоем выскочили из комнаты. Похоже, что, кроме них, никто ничего не слышал — в коридоре было тихо-тихо. Только дверь в комнату Марины оказалась приоткрыта, хотя она закрывала ее, уходя.
— Это здесь! — шепотом сказала она Юрию.
Тот подкрался к двери и рывком распахнул ее. Марина немедленно выглянула у него из-за спины. Там было на что посмотреть! На комоде на четвереньках стояла Алла и круглыми глазами смотрела на хомяка, который сидел посреди комнаты на заднице и что-то сосредоточенно уписывал.
— Ха… — сказала Алла с комода дрожащим голосом. — Ха…
— Она что, смеется? — шепотом спросила Марина у Юрия.
— Хо… Хо-мяк! — выговорила та и пальцем показала на Хомку.
— Да, Алла, это — хомяк, — совершенно серьезно ответил Юрий. — Ты можешь слезть на пол. Хомяки не нападают на людей, даже когда сбиваются в стаи.
Ты должен учиться с таким жаром, какой бывает только у святых — или проклятых.
Над ним не довлело прошлое. Быть может, именно поэтому он лучше многих прозревал будущее. Когда прошлое не накрывает тебя своей длинной тенью, будущее должно видеться яснее, разве нет?
Есть две породы предателей, внушающих мне особое отвращение. Во-первых, самодовольные сукины сыны, бубнящие, что все прекрасно в этом лучшем из миров, и молящиеся о продлении нашего беспримерного процветания. Во-вторых, брюзгливые скептики вроде вас, нудящие, что все бессмысленно, что человеческая природа никогда не изменится, что чем скорее все это кончится, тем лучше.
Мне нравилась мысль о том, что люди - совсем не такие, как о них принято думать. Нельзя судить о человеке ни по первому впечатлению, ни по десятому: мол, увидел - и вся сущность как на ладони.
Самое лучшее и самое прекрасное в жизни нельзя ни увидеть, ни потрогать - его можно лишь почувствовать сердцем.
Самочувствие было, как у старой пятиэтажки под снос.
Но Снежка меня остановила:
- Ладно. Сначала пойдём вызовем его на дуэль. А чем драться, потом придумаем. Пошли к нему в квартиру. Как он откроет дверь - ты сразу бросай ему под ноги перчатку. Вот так. И говори: "Ты негодяй, негодяй! Я вас вызываю на дуэль, потому что вы украли мою любимую собаку". Понятно?
- Понятно, - тихо сказал я и вздохнул, теребя перчатку.
Из этих журналов и книг я почерпнул свою самую заветную иллюзию — оптимизм.
Много есть людей, которые, стараясь попасть в рай, не замечая того, посылают туда других.
Не более суток: человек, который просыпается в моей постели каждое утро, не имеет решительно никакого отношения к тому, кто ложился туда накануне. Иногда их связывают общие воспоминания, но они смутны и малозначительны.
Как все конечное, он впитал в себя все соки своей эпохи, и они отравили его до глубины души… У него нет жизни как таковой, все, что он делает, подвержено у него бесконечному спору: хорошо ли, не дурно ли?..
Жизнь - это ресторан, на который у тебя нет денег. Смерть - это счёт за еду, которую ты даже не успел съесть. Так что ты заказываешь самые дорогие блюда из меню, всё равно же тебе придётся умереть, и, может быть, ты успеешь хотя бы попробовать заказанное.
Ах! Вернуться домой! – прошептала мать. – Вновь на улицах, в магазинах слышать русскую речь, ходить по земле, которая видела наше рождение, дышать деревенским воздухом, возможно ли это?
– Я согласна с вами, – сказала госпожа Болотова. – Я обожаю Францию. Но не буду жалеть, если придется отсюда уехать. Французы нас терпят, но не любят.
– Они развлекаются в русских кабаре, – усердствовал господин Болотов, – аплодируют балетам Дягилева, но за спиной упрекают нас за то, что отнимаем у них кусок хлеба.
Чтобы любить, не обязательно жить под одной крышей и просыпаться в одной постели.
Когда есть чем заняться, времени на нервы не остаётся.
Вспомните, что все мы — женщины, и даже юнейшие из нас прекрасно знают, каково женщине жить своим умом, как необходимы ей советы мужчины. Мы непостоянны, взбалмошны, подозрительны, малодушны, трусливы, и я очень боюсь, как бы без мужского надзора наш кружок не распался.
Если бы все чувствовали себя так же хорошо, как и я, то никто не стал бы помышлять о ссорах и войнах. Никто не стал бы думать о господстве и обладании. Все люди просто наслаждались бы собой и друг другом. Они бы поняли, что Святые Небеса находятся здесь, на земле.