Хорошее решение не обязано вызывать радость. Хорошее решение должно приводить к хорошим результатам.
Тиканье, бульканье, шорох песка - все это нужно людям, что-бы придать вечности вещность
Нельзя родник засыпать - не в одном месте, так в другом он себе путь промоет.
Мысли не имеют родителя, они летают над нами, как ангелы
Восприятие - это все. Изменится оно - изменится сам мир.
Лес вступал в поселок – уверенно и гордо, как армия-победительница. Сосны-великаны словно и не замечали дома и заборы и копошение людей внизу – стояли прямо и твердо, как сто лет назад, когда на здешних пологих холмах никто и не думал разбивать дачных участков. Под ногами хрустели шишки, По обочинам узких улочек росли черника, и земляника, и спелая лесная малина – Руслан протянул руку и на ходу сорвал с колючего куста несколько ягод, шел, кидая по одной в рот.
Увидеть истину прежде, чем ее видят другие, лестно, даже если за это ругают. А вот ошибаться куда легче со всеми.
У меня странное счастье.
Но оно совершенно точно есть.
— Иногда мне хочется сойти с ума. Но я разучился.
Невинная душа может снести презрение всего света, но нет для нее ничего тяжелее подозрений того, кого она любит.
Какой-то древний мудрец сказал, что самое трудное на Земле – это сохранять радость
Вся наша жизнь как сигаретка на сильном ветру.
Ричардсон, по сути, продемонстрировал (и это было подтверждено небольшой группкой людей, которые последние полвека продолжали его работу), что война подчиняется стохастическому распределению: иными словами, с одной стороны, она никогда не бывает абсолютно случайна, а с другой стороны – ее причины и характер не поддаются единой систематизации. Абстрактная модель существует, но невозможно вывести формулу, которая была бы применима и верна в каждом специфическом случае.
Иными словами, феномен войны независим от волевого элемента. Не имеет значения, какое именно было – и было ли – принято рациональное решение: война, как и погода, просто случается.
- Он твой брат.
- У тебя есть сестра?
- Да.
- Тогда тебе, наверное, немного знакомо чувство как любви, так и ненависти.
Правы те, кто говорит, что на каждую фигуру найдется свой любитель.
Чтобы оторвать себе классного мужика, совершенно не обязательно худеть. А вот любить себя - это да, это обязательно.
(Об Аркадии Гайдаре)
…Красная Армия, Красная Армия - дом родной, милая семья. Взяла мальчишкой, вырастила, воспитала, образовала, человеком сделала… Начал путь бойцом - окончил командиром полка! Мечтал остаться в армии на всю жизнь… но контузии и ранения… болезнь. И вот он уволен в запас… И чувства у него - как у брошенного на поле боя раненого коня… Гремят трубы победы, гарцуют кони, унося вперед всадников и штандарты… А он, не нужный ни бою, ни плугу, стоит, поджав перебитую осколком ногу, смотрит и плачет. Да, кони плачут… И ждет, не пристрелит ли кто из жалости…
[…]
Нет, счастье смертных - в собственных руках.
Все люди – властелины над собою.Ответа не ищите в Небесах:
Есть сила та, что Разумом зовется.
И взвесить вы способны на весахДобро и зло. Покуда сердце бьется
Свободою, вам соблазны не страшны
И зло всегда в осадке остается.
(Ч. 16п. 103)
У вас великий дар молчания, Ватсон. Это делает вас очень ценным компаньоном.
Перемены - один из непреодолимых законов природы, которая взимает с людей свою дань.
На следующий день в резидентуре прочли оперативную записку Толкачева.
Он “скрепя сердце” перечислил несколько новых личных просьб: плеер Sony Walkman для сына и наушники с дугой над головой, а также карандаши разной жесткости для занятий Олега по черчению. Еще он просил польские лезвия для своей безопасной бритвы, пояснив, что “бриться советскими лезвиями — малоприятное” занятие.
Он извинялся, что просит о таких мелочах, но заметил: “К сожалению, наша частная жизнь состоит из всяких неважных мелочей, которые иногда начинают влиять на наше настроение в целом”. Гербер понимал, о чем тот говорит. Советский Союз умел выпускать ракеты, но не тостеры — и не бритвенные лезвия.
Тола только взяла оставшуюся одежду — пару чулок большого размера, рубашку и тунику. Она разорвала платье женщины, чтобы сделать накидку. Мертвые тела не волновали ее. «Как быстро, — подумала она, — мы смиряемся с неизбежным, как быстро тело мертвого ребенка становится не страшнее, чем зарезанная свинья».
Ты думаешь, нас просто так в эти коммуналки запихнули? Тут все просчитано, все продумано. Коммуналка каждой волшбе сопротивляется, любую развеет, расплавит, размажет. Волшба — дело тонкое, личное, а в коммуналке все общего пользования. Коммуналка — это не друзья, не соратники, это не дружина твоя и не наука моя, что была когда-то. Соседи — это твои попутчики вечные: не близкие, не далекие, никакие. Но если вдруг не поладишь с ними — жизнь адом сделают, растопчут, выживут.
Я жаловался, что у меня в жизни ничего не происходит. Накаркал.
Мы сидим на краю оврага, извилистого и голого, и смотрим, как ползет поезд внизу. Он страшно длинный, на платформах у него что-то покрытое брезентом, — должно быть, танки. Короткотрубый, точно надувшийся паровоз тяжело и недовольно пыхтит. Он не жалеет дыма, тянет медленно, с упорством привыкшего к тяжести битюга.
— О чем вы думаете? — спрашивает Люся.
— О пулемете. Здесь хорошее место для пулемета.
— Юра… Как вы можете?
— А другой вон там вот поставить. Он прекрасно будет простреливать ту сторону оврага.
— Неужели вам не надоело все это?
— Что «это»?
— Война, пулеметы…
— Смертельно надоело.
— Зачем же вы об этом говорите? Если есть возможность об этом не говорить, зачем же…
— Просто привычка. Я теперь и на луну смотрю с точки зрения ее выгодности и полезности. Одна зубная врачиха говорила мне, что, когда ей говорят о ком-нибудь, она прежде всего вспоминает его зубы, дупла и пломбы.
Жизнь — это вечная смена. Этим она отличается от всего неживого. Постоянная перемена — основа жизни.