Кто в здравом уме будет алкать богатства, если оно означает верную смерть?
Сталкиваясь со смертью и темнотой, мы страшимся лишь неизвестности и не более того.
«Довлеет дневи злоба его»,— это естественно, это законно; однако, у текущего дня две злобы: борьба партий за власть и культурное строительство. Я знаю, что политическая борьба — необходимое дело, но принимаю это дело, как неизбежное зло. Ибо не могу не видеть, что в условиях данного момента и при наличии некоторых особенностей русской психики,— политическая борьба делает строительство культуры почти совершенно невозможным.
Задача культуры — развитие и укрепление в человеке социальной совести, социальной морали, разработка и организация всех способностей, всех талантов личности,— выполнима ли эта задача во дни всеобщего озверения?
- Мнению окружающих, дорогая, придают чересчур большое значение, как и большому члену.
Тебе действительно предстоит триумф, но только если ты сама выберешь этот путь. А не лучше ли ничего об этом не знать? Не лучше ли просыпаться каждый день, живя настоящим, нежели подчинить себя ожиданию будущего?
Ребенок – это остров. Он ничего не знает и ничем не владеет. Он лишь догадывается об огромной силе, которая таится под оковами, сжимающими тело. Завтра для него не существует, а прошлое давно исчезло. Ребенок начинается с мгновенья, он – это миг, который застыл во времени и болтается, беспомощный, подобно поплавку среди бескрайнего простора моря, с любопытством озираясь по сторонам.
Ты должен делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать.
Мне всегда хотелось делать больше, чем мне разрешалось. Если мне удавалось сделать то, о чём я всегда мечтала, то боль меня не пугала.
Никогда не бывает так тихо, как тогда, когда очень ждёшь телефонного звонка.
Она, краснея, потянулась к нему [отцу], ожидая поцелуя, но он только потрепал ее по волосам и проговорил:
- Эти глупые шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб.
- Ни черта ты не понимаешь в женщинах, милорд, - насмешливо фыркнула я, позволяя ему закутать меня в свою одежду, которая грела гораздо хуже, чем объятия мужа, поэтому, едва он закончил, я снова прижалась к нему.
- Ты будто понимаешь, - иронично протянул он.
- Почему нет? Я же женщина, - сказала гордо.
- Ты-то? Не-е-е, ты чертенок в юбке... кхм... в штанах, - исправился Варг.
- Не нравлюсь? - глядя на расшитый ворот мужской рубахи, спросила тихо.
- Я этого не говорил, - уклончиво ответил он. - Это ты у нас на нелестные характеристики мастер, хоть блокнот заводи и записывай... какой я ужасный человек.
- Не надо передергивать, - проворчала, согреваясь в его руках. - Нормальный ты... но все равно несносный, - и сладко зевнула, прикрыв ладошкой рот.
- Угу, еще старый, страшный... - напомнил эррисар, а я, возмущенно засопев, буркнула:
- В зеркало себя видел? Огромный медведь с жуткими глазами и каменной физиономией. Еще и виски бритые, одежда странная... чего ты от меня ждал? С непривычки немудрено испугаться.
- Привыкла?
- В процессе.
Врага можно не любить, не уважать, убивать, но не стоит его недооценивать. Вот это точно плохо закончится.
"Зґвалтування за згодою, повторюване день у день, місяць у місяць, усе життя, - чи стає воно любовними стосунками?".
Священники соседних приходов время от времени жаловались начальству, что Георгий отбивает чужих прихожан; что делать, детям почему-то нравилось, чтобы их крестил Георгий. Даже покойникам, наверное, нравилось, чтобы Георгий их отпевал, — а он уважал своих покойников, как только может бренный человек уважать собрата, стоящего на пороге вечной жизни.
Если жизнь и вправду похожа на коробку шоколадных конфет, то, выходя замуж, ты словно выбираешь одну начинку и захлопываешь коробку со словами: "О да, теперь это моя любимая начинка!"
Есть люди, которых слишком уважают, чтобы обманывать хотя бы ради их спасения.
Вся беда литературы в том, что в ней слишком много смысла. В реальной жизни никакого смысла нет.
Дескать, это неуважение к народу — трясти брюликами при дворе в то время, как в провинциях нищета, а в казне такой голяк, что казначею украсть нечего.
В ресторанном пустом вагончике буду ехать всё я да я.
В бутербродном и винно-водочном, — Каберне моё, Каберне! —
В колыбельном, качальном, лодочном, где графины звенят по мне.
На конечной неблизкой станции выйду молча в небытие.
Никогда не проси: остаться бы. Не твоё это. Не твоё.
Взросление - это утрата возможностей. Только дело не в том, что шлагбаумы закрываются. Они, может, и не закрываются. Просто в жизни каждый день надо делать выбор, находить себе путь. А если прошёл под один шлагбаум, уже не сможешь под другой.
- О чем я и говорю. Дорожки ветвятся, ветвятся, а потом из всех мировых маршрутов остаётся только тропинка на работу, и ты уже полностью взрослый.
— Непредсказуемых людей не бывает, — ответил Глинн. — Есть люди, которых мы не понимаем.
Все ошибаются, недаром ведь на карандашах есть ластики.
Человек, которого окружают дураки, не может быть счастлив.
Больше всего эта девица напоминает только что высадившегося на берег пирата после не особо удачного похода. Или — типичную студентку Незримой Академии.
Чудовища сразу чувствуют, что их раскрыли, - примерно как гомики, скрывающие свою ориентацию.