Я снова стал заглядывать в церковь и в бутылку и пришел к выводу, что религия проигрывает алкоголю в продолжительности и качестве даруемого утешения.
Вместе смешалося все, – похвальбы и предсмертные стоны Тех, что губили и гибли.
– Слова, достойные настоящего героя, – одобрительно кивнул старец. – Всегда помни, кто ты есть, мой ученик. Помни, что ты лучшее из созданий богов – человек…Белый кот Леонард после этих слов прекратил умываться, пренебрежительно прищурился и заметил:– Вообще-то лучшее из созданий богов – кошка. А человек даже в первую десятку не входит.
Поздно вечером всех других оловянных солдатиков уложили в коробку, и все люди в доме легли спать. Теперь игрушки сами стали играть в гости, в войну и в бал. Оловянные солдатики принялись стучать в стенки коробки — они тоже хотели играть, да не могли приподнять крышки. Щелкунчик кувыркался, грифель писал по доске; поднялся такой шум и гам, что проснулась канарейка и тоже заговорила, да ещё стихами! Не трогались с места только танцовщица и оловянный солдатик: она по-прежнему держалась на вытянутом носке, простирая руки вперёд, он бодро стоял и не сводил с неё глаз.
Не так важно, является ли что-то правдой или нет, миф зачастую более истинен, чем сама правда.
Слишком много способов умереть.
Если история нас чему-то и учит, то как раз тому, что непривычные идеи, сегодня отторгаемые, завтра станут общепризнанной истиной.
«Как можно чувствовать привязанность к жизни, если утрачена возможность делать добро?»
«Те, кто в тылу <…> останутся живы, вернутся домой и со временем составят основу организации ветеранов. Отрастят животы, обзаведутся лысинами, украсят грудь памятными медалями, орденами, и будут рассказывать как геройски они воевали, как разгромили Гитлера. И сами в это уверуют! Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб и кто действительно воевал! Они представят войну, о которой мало что знают, в романтическом ореоле. <…> И то, что война – ужас, смерть, голод, подлость, подлость и подлость, отойдёт на второй план. Настоящие же фронтовики, которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, будут молчать в тряпочку».
Агата застыла, глядя на то, как барон насыпает расписной лопаткой чай — скрученные в жгутики белесые листья. Удивительно, но такие она видела впервые!Он залил воду в фарфоровый стаканчик с крышечкой — и тут же вылил, ловко орудуя щипцами.— Что вы делаете? — удивилась Агата.— Грубо нарушаю таинство чайной церемонии, принятой в империи Чи-джо-ида. Воду вылил не на духа, мы с вами стоим. Но… Будем считать, что условия походные. Мы же не чинаро, в конце концов. Будем надеяться, что духи Рек, Гор и Ветра нас пощадят и не покарают.— Вы были в самой таинственной империи в мире?— Да. Несколько раз. С посольством. Но я не хотел бы говорить об этом в такой вечер. Если позволите.— А воду зачем слили? — поспешила она сменить тему, поняв, что невольно задела что-то очень личное.— Вам романтическую версию? Или версию здравого смысла? — улыбнулся он, наливая следующую порцию воды.— И ту и другую, — решительно потребовала Агата, жалея, что блокнот остался наверху.— Романтическая… там что-то про угощение духа. А прозаическая… неизвестно, какими руками собирали, кто фасовал… Продезинфицировать необходимо.Барон вылил жидкость розовато-желтоватого цвета в плоский кувшинчик с длинной ручкой и широким «носиком».— Это — чаша справедливости. Чтобы обоим чай достался одинаковой крепости.
Китайцы, знаете ли, верят, что в каждом из нас, глубоко-глубоко, запрятан крохотный, размером с подушечку большого пальца, сад бессмертных, долина, где все мы вечные монархи.
Дом деда был наполнен горячим туманом взаимной вражды всех со всеми.
Белый еврей, выдающий себя за негра, – это Америка.
Ахиллес был ближе Александру - великий герой был царем. Геракл им не был никогда, а вот Ахиллес был, пусть и у не великого народа, а у небольшого племени мирмидонцев, но все же царем. Принцип божественности царской власти и собственной исключительности - вот что мать внушала ребенку с детства, и он это накрепко усвоил, чувствуя себя царем и по рождению и по призванию.
Что же касается недоимок, свирепой Тайной канцелярии, жестокого преследования недовольных, разграбления богатств страны и прочих извечных пороков отечественного управления, то они были всегда: и до Бирона, и после него. При этом порой Бирон даже проигрывал в сравнении с ворами из природных русских в последующие периоды русской истории, по сравнению с деяниями которых злоупотребления времен «бироновщины» кажутся невинными шалостями.
Совет директоров уже ассигновал сто миллионов долларов на внедрение машины в производство, и немало миллионов будет, по-видимому, еще вложено, прежде чем она поступит на рынок. Бретт вдруг вспомнил: кто-то однажды сказал про Детройт, что “там играют азартнее, чем в Лас-Вегасе, и ставки там выше”.
Все люди странные существа, но те из вас, кто нашёл способ получать удовольствие от своих странностей, вызывают у меня большое уважение.
Читательская аудитория, предпочитающая женские романы определенного сорта, в последнее время невероятно расширилась: "И он вонзил свои три буквы в мои пять букв".
— Может быть, и есть другие способы, — жрец посмотрел в огонь. — Но я их не знаю. Мы вообще говорим о том, что не можем толком понять, потому что мы совсем другие — не такие, какими были наши далёкие предки. Они решали всё гораздо более жестоко, чем мы. А нас всегда окружает множество обстоятельств, которые мы считаем очень важными. И непреодолимыми.
Если ты думаешь, что в твоей жизни наступила чёрная полоса, то может быть и хуже.
"… Везде есть движение, даже в неживом. Движение ветра, полёт облаков, кружение звёзд на небе, трение сползающих ледников, разрушение гор. Волны, гонимые ураганом и штурмующие скалы. И этот основной для всей природы закон движения стирает границу между живым и мертвым. Покоя нет и в смерти."
Мужчина – это две руки, две ноги, а посередине сволочь...
- Знаю, знаю. Жизнь страшно осложняется, когда хочешь обладать вещами, носить, держать их при себе. Вот почему я только смотрю на вещи, а когда снимаюсь с места, уношу их в своей голове. По - моему, это куда приятнее, чем таскать за собой чемоданы.
«Моя девушка» — звучит ужасно глупо, — заявил он. — У меня язык не поворачивается так ее называть. Выходит, нам нужно пожениться, чтобы я мог говорить ей: «жена».
— Э, — сказал он, — в мире оккультизма все так взаимоперетекает… Добро и зло… что добро для одних — зло для других. Но и в волшебных сказках тоже разница между феей и ведьмой — это вопрос возраста и внешности.