"Существует поле за пределами всех понятий добра и зла. Я встречу тебя там".
Всякий новый роман заканчивается полной катастрофой до тех пор, пока один не закончится успехом, и тогда все предыдущие станут успешными - ведь ты смог пережить их и найти то, что тебе нужно.
– Господи, – пробормотала медсестра в изумлении и сделала большие глаза, – что это с вами случилось?..
Маня моментально поняла вопрос, еще бы!..
– Новое платье! – И она покрутилась немного в тесном и темноватом коридоре ветклиники, пахнущей дезинфекцией и зверями. – Со мной случилось новое потрясающее платье!
– Вообще плюс вайб! Чиназес!.. Как из ТикТока!.. А раньше так кринжово было!..
– Это на каком языке? – мрачно поинтересовался майор Раневский у писательницы Покровской.
Та махнула рукой и перевела:
– Настя говорит, что я выгляжу очень модно и молодежно, а раньше выглядела неприлично.
Деревенский житель простоват на словах, они для него шелуха, он шумен и многословен, как шоумен, но, как правило, куда смекалистей… А горожанин по сравнению с ним – чахлое комнатное растеньице, в тесном горшочке, с не понять каким гумусом, всё подстриженное и общипанное…
– Даже если перебьют всех до одного?
– Жизнь вернется. Она всегда возвращается. Когда один источник переполняется нечистотами, жизнь находит себе новый.
Речь зашла о великолепных свиньях, из которых одна умерла. «То-то горе-то у нас было, – говорил хозяин, – чушка-то что ни лучшая сдохла. Барин у нас, дай ему бог много лет здравствовать, добрый, милосливый, до всякого скота жалосливый, так печаловался, что уехал из Никольского; уж и мы ему не взмилились. Оно и точно так: нас-то у него много, а чушек-то всего было две, и те из-за моря, а мы доморощина.
... зачитал права обвиняемого, выражавшиеся в том, что он имеет право их иметь, в то время как власть имеет право иметь его, так что в конечном счёте прав у него нет и не будет, ибо, даже если бы они и были, всякие права кончаются там, где начинается закон, а где он начинается, ни один человек сказать не в силах, ибо закону подчиняется всё, вследствие чего права как привилегии цивилизации вовсе не имеют смысла.
Беттингер двинулся вперед, стараясь не дышать носом и вглядываясь в проход между полками, а Доминик остановился в дверном проеме у него за спиной. Детектив был не слишком высокого мнения о своем напарнике, но тот наверняка умел стрелять.
Жюль прошел по сгнившему полу к разбитой передней стойке, над которой виднелось шесть когда-то белых выступов, украшенных серией серых линий и квадратов. Приблизившись, он сообразил, что это гниющие стопки газет.
– За нами наблюдает какой-то тип ниже по кварталу, – доложил Уильямс.
Беттингер посмотрел на своего напарника, силуэт которого вырисовывался в дверях.
– Что он делает?
– Просто наблюдает.
Детектив обошел стойку и оказался в дальнем проходе межу полками, где луч фонарика высветил то, из-за чего внутри у него все сжалось. На полу, в пятнадцати футах от него, лежала отрезанная человеческая голова. Спутанные каштановые волосы почти полностью скрывали лицо.
Жюль повернулся к Доминику.
– Где человек, который за нами наблюдает? – спросил он.
– Стоит на месте.
– Дай мне знать, если ситуация изменится.
– Например, если он достанет базуку?
– Да, что-то вроде того.
Направив луч фонарика на отсеченную голову, Беттингер пошел по проходу. Половицы стонали под его ногами, а когда он приблизился, то увидел, что с кровью вокруг головы что-то не так.
Она была цвета кетчупа.
Детектив остановился и посмотрел через плечо.
Никого не было.
Жюль перевел взгляд вперед и направил луч фонарика на пол между отсеченной головой и своими ботинками. И увидел открытую газету. В отличие от старых влажных экземпляров на стойке эта все еще оставалась белой.
Беттингер опустился на колени перед газетой и отбросил ее в сторону. Внизу оказалась неглубокая дыра, в которой сверкнула нержавеющая сталь зубьев медвежьего капкана.
– Боже милостивый…
– Нашел что-то? – осведомился Доминик.
Его напарник посветил лучом фонарика вдоль прохода и увидел резиновую маску и коричневый парик. Внезапно он все понял: фальшивая голова должна была заманить злополучного полицейского следователя в медвежий капкан.
– Здесь не любят полицейских, верно? – спросил детектив.
– Кто-то оставил послание или еще что-то?
– Еще что-то.
Жюль сомневался, что некрофил вернулся на место преступления, чтобы устроить этот мерзкий сюрприз. Скорее всего, ловушка – дело рук кого-то из местных жителей, ненавидящего полицейских.
Беттингер снял с полки запечатанную банку и бросил ее в дыру. Стальные зубы сверкнули, пробив жесть; полилась кофейная гуща.
– Что за дерьмо? – спросил Доминик.
– Медвежий капкан.
– Ну, ничего себе… давно такого не видел. – В голосе великана слышалась ностальгия.
Глядя на устройство, способное изуродовать ногу, Жюль наконец понял, как сильно жители Виктори ненавидят систему и тех, кто ей служит.
Никакая моделирующая система не может создать модель структуры более сложной, чем она сама.
На свете только три несчастья и есть: жить зимой в холодной квартире, летом носить узкие сапоги да ночевать в комнате, где пищит ребенок, которого нельзя посыпать персидским порошком
Некоторые люди свято верят, что им больше нечего терять. Мимо таких я обычно прохожу на цыпочках и стараюсь не злорадствовать.
Пожелавший остаться неизвестным вор
Близкого человека только тогда и поймёшь вполне, когда с ним расстанешься.
—Слыхал? — сказал Клеман.
—Что?
—Про Модиано!
—Он что, побил рекорд по прыжкам с шестом?
—Ему дали Нобеля!
Я воздел руки к небу, как будто сам получил эту премию: в литературе, как в спорте, позволительно болеть за своих. И тут же подумал о Филипе Роте — как он там у себя в Коннектикуте, тоже, воздев к небу не только руки, а глаза, хватается за голову и недоуменно бормочет: "Патрик fucking who?"
Говорят, что мир - театр, и я, похоже, единственный, кто сидит на месте, с которого можно заглянуть и за кулисы.
И знаем, что, коли два камня друг на друга катятся, становиться между ними нельзя - изувечат
Всякий раз, когда вы обвиняюще указываете на что-то пальцем, три пальца указывают на вас самих.
Что бы ты понимала в мужчинах. Я идеал, и не родилась еще на свет женщина, которая меня окрутит…
Наличие врожденного таланта никогда не может полностью заменить труд. Тяжкий труд, который уходит как раз на шлифование этого самого таланта.
Жена повторяла: стерпится – слюбится. Но настойчивое это «на кой», несмотря на несколько выпитых рюмок, вертелось в голове, как маринованный гриб под вилкой: он-то знал, что должно быть только наоборот: слюбится – стерпится, а все остальное – от лукавого.
Итак, сосредоточимся на том, что в нас одновременно и наиболее отделено от внешнего и наименее проникнуто интеллектуальностью. Поищем в глубине самих себя такой пункт, где мы более всего чувствуем, что находимся внутри нашей собственной жизни. Мы погрузимся тогда в чистую длительность, в которой непрерывно действующее прошлое без конца набухает абсолютно новым настоящим.
Лида была его первой и, он надеялся, последней любовью. Да и неважно, что будет, если любовь вдруг пройдёт, как неважно, что будет с землёю ещё через четыре миллиарда лет. Потом можно сойтись с дурой и уйти от неё к дряни, полюбить за шиньон или за брючный костюм, жить ради автомобиля или богатого папы — потом можно любить кого угодно. Но первую любовь выбирают так, словно это твой первый и последний выбор, потому что первая любовь, как родинка, — на всю жизнь.
Все мальчики, которых воспитывают мамы, вырастают похожими на девочек. Эту глубокомысленную фразу Влад слышал тысячу раз – в детском саду, в школе, во дворе. У него даже был одно время взрослый знакомый, студент-технарь, который на полном серьезе утверждал, что для того, чтобы «вырваться из-под маминого подола», Влад должен ежедневно прилагать уйму специальных усилий: лазать по крышам, убегать с уроков, бить из рогатки фонари, короче, вести себя как «нормальный мальчик». Не как «маменькин сынок».
Студент был красноречив и даже в чем-то убедителен. Влад так и не понял, зачем ему понадобилась эта агитационная кампания против «сидения под юбкой»; вероятно, дело было в каких-то собственных студентовых проблемах. У студента были голубые, выпуклые, очень выразительные глаза; глядя прямо в эти глаза, Влад сказал однажды, что ему не нравится лазать по чердакам. Что у него есть дела поважнее. И что, если придется выбирать, огорчить ли маму или запрезирать «мужчину» в себе – он, Влад, с легкостью пожертвует «мужчиной». Потому что на кой черт такой «мужчина» нужен?!
Ему было одиннадцать лет.
Студент скривился, как от кислого, и навсегда раззнакомился с «сынком» и «любимчиком». И Влад не жалел о потерянном знакомстве. Просто у студента, наверное, не сложились отношения с собственными родителями…
— ... После нового года я видел, как один мужчина выкидывает из твоей квартиры другого. И тогда я подумал — мммм, какая интересная женщина…
Она показала мне пачку пятидесятифунтовых купюр и сказала, что это и есть ее билет. Сумасшедшие русские и их черный нал! И зачем только она таскала их с собой? Если бы вы чаще пользовались банковскими картами, ничего не случилось бы.
Если мужчина слишком навязчив и нужно от него отделаться, лучше всего притвориться, что теряешь сознание, а затем лягнуть как можно сильнее.