Говорят, что здесь есть русские кафе, где бывать невыносимо, там поют русские песни и буквально плачут в тоске. Говорят, что те, кто не может ехать в СССР, не могут выносить такой вещи. И я уверен, если б мне сегодня сказали, что я не вернусь в СССР, я бы сел посреди улицы и заплакал - "Хочу к маме". Конечно, эти две мамы разные: у них это Россия, у меня СССР.
Лежи в цветах — сама, как сад в цвету.
Твоя постель из пепла и гранита.
Я руки над тобой переплету
И окроплю слезами эти плиты.
Я бы сказала, что Набоков не хотел посетить Россию, понимая, что это уже не та страна, какую он знал, а Бродский не хотел навестить ее, будучи уверен, что это та же самая страна, из которой он уехал.
Мало кому из людей выпадает на долю увидеть землю, которой никогда еще не видал глаз человека; поэтому не только с захватывающим интересом, но и не без некоторого внутреннего трепета наблюдали мы эти новые хребты гор, возникающие среди великой и неведомой страны, расстилавшейся впереди. Это были могучие пики, покрытые вечными снегами у основания и высоко поднимающиеся к небу. Кто скажет, что еще откроется нам на пути к югу, какие чудеса могут там таиться. Воображение разыгрывалось вовсю, пока какое-нибудь препятствие на пути, острое чувство голода или ощущение физической усталости не возвращали нас к непосредственным нуждам действительности. Когда день за днем перед нами вырисовывались в мрачном величии все новые и новые горы, нас все сильнее охватывало сознание собственного ничтожества. Мы были всего лишь крохотным черным пятнышком, медленно и с трудом ползущим по белой равнине, напрягая свои слабые силы в попытке исторгнуть у природы ее тайны, сохраненные неприкосновенными в веках. Все же стремление узнать, что лежит дальше, не остывало, и долгие монотонные дни пути по поверхности барьерного льда были наполнены впечатлениями от постоянного проявления новой горной страны на юго-востоке.
Эпитет «красивый» недостаточно полно отражал его потрясающую внешность, причем настолько, что Аннора потеряла дар речи. Они знакомы всего минуту, а она уже не может вымолвить ни слова.
Люди часто теряют имена. Имена проваливаются в ямы, их съедают дикие звери. Иногда их уносит ветер.
— Я им сказал, что главная здесь ты и что пусть они подождут, пока ты тут любезничаешь с этими ведьмами.
— С ведьмами? — возмутилась Чармейн. — Одна из них — моя мать!
— Подумаешь, моя мать тоже ведьма.
- Винсент, в вопросах не обязательно должен быть смысл, - возразила госпожа Сьюзен. - Главное - чтобы он был в ответах.
Любой человек, если его спровоцировать, способен на убийство.
Носители английского языка ухаживали за скотом, который мы по сей день называем древнеанглийским словом ox (бык) или более привычным современным cow (корова). Французы же ели подаваемое на стол мясо, обозначаемое французским словом beef (говядина). Таким образом английское sheep (баран, овца) на столе становится французским mutton (баранина), calf (теленок) - weal (телятина), deer (олень) - venison (оленина), pig (поросенок) - pork (свинина), и в каждом случае животное называется по-английски, а мясо - по-французски.
Англичане трудились, французы пировали.
Главное в жизни-быть доброй к людям
"Тебе кажется - впереди ещё уйма времени. Много достойных побед, много несжатых колосьев. Попомни мои слова, голубчик, опомниться не успеешь, как твоё славное будущее станет чередой старых баек, а впереди веет лишь пылью и прахом..." (с)
"Немного жалости еще никому не помешало"
Иду в свою комнату. Высыпаю белые таблетки на покрывало. Сколько надо? Сколько я проглочу за раз? Что сделать, чтобы не вырвало?
Когда я смотрю на таблетки, кажется, что это так просто. Как будто я вполне на это способна. Прямо сейчас. Могу проглотить их. Спрыгнуть с эстакады над шоссе. Взять чей-нибудь заряженный пистолет. Ты же умирать не хочешь, – напоминаю я себе. – А если бы хотела, – отвечает какой-то голосок, – только представь, насколько это было бы просто…
Плевать на прошлое и мечты прошлого. Я живу настоящим и оно слишком хорошо, чтобы желать чего-то иного.
Нельзя говорить все подряд сыну о его матери. Многое – можно. Почти все – можно. Но не все до конца.
Генеалогическое древо исторических подвигов до ужаса напоминает развесистую клюкву.
Возможно, самоуничтожение Марии Браун – попытка окончательно сбежать из архитектурной ловушки, которой мы якобы владеем, но которая на самом деле владеет нами и ограничивает нашу половую жизнь четырьмя стенами буржуазной одомашненности.
Моды на стили управления приходят и уходят: мы терпим работу в команде, сокращения, реструктуризацию, оценку по системе 360 градусов. Мы спорим, но в итоге со всем соглашаемся. Одного мы не можем терпеть - когда у нас забирают место на парковке или бесплатный кофе, прикрывая это необходимостью сократить затраты компании.
"Привязанность лишает людей чувства опасности, затмевает разум. А в нашем мире нельзя позволить себе такую роскошь. В любой момент тебе в спину может прилететь стрела, и ты должен быть готов отреагировать!"
Постмодернизм — это отчет перед инстанцией Высшей философии о результатах служебной командировки в зону общедоступной культуры, полуфабрикатной истины и «свободы», прекрасно чувствующей себя на поводке политкорректности.
Монахиня, принадлежавшая к братству зимы, не целует более свято, чем он; в этих губах весь лёд целомудрия.
Человек должен смотреть в небо. Чтобы не забывать, кто он есть и куда однажды уйдет.
— Умный, но вредный? Я буду звать его Кулёк.
— Кулёк? Бумажный пакетик для мелких предметов? Почему?
— А почему нет?
С таким образцом женской логики эльф тоже, видимо, сталкивался впервые. Я прям вижу, как крутятся шестеренки в прокачанных мозгах, пытаясь найти логику там, где она не ночевала.
Называть - дело непростое, ибо, назвав, утверждаешь власть над названным. Так же, именуя младенца, именующий лепит его, придает ему форму соответственно своим ожиданиям. Имя отделяет. Подчеркивает человеческую отъединенность. А псевдоним - другое, просто личина.