Одинаковые дорожные знаки, одинаковые надписи. Натчез, Натчез, Натчез. Торговая палата, АЛЕКСАНДРИЯ – ВСЕ ТАК, КАК НАДО! “Нет, не как надо, – с горечью думал Дэнни, – все, черт подери, как не надо”.
- Почему нам все время попадаются эти толстозадые мамаши?
- Я их не выбираю, - сказал Скраббс, - их выбирает компьютер.
Когда в 1961 году в МД-12 решили вплотную заняться похищениями, штатные математики разработали «алгоритм доверия», помогавший им определить, кого именно следует похищать. <...> По неведомым причинам алгоритм доверия явно предпочитал толстух. Почему бы ему не выбрать для разнообразия Клаудиу? Да, было бы совсем неплохо.
- Так перепрограммируй компьютер. Введи: «высокая, блондинка, длинные ноги, классная задница, красавица».
- …В постели вытворяет такое, что закачаешься.
- Ребята!.. - сказал Скраббс.
- …А в три утра превращается в пиццу.
...иногда к незнакомцам быть добрым легче, чем к самым близким людям.
Когда умирает мама, это как пожар в библиотеке.
"В свое время счастье мимо каждого проплывает, да не каждый к нему руки протягивает. А одумается, обернется - уже далече оно, не достать..."
виноват тем, что сунулся на глаза начальнику не вовремя; потому что ведь и он тоже человек и по временам имеет надобность в уединении
Но что же может быть покладистее, уживчее и готовнее хорошего, доброго взяточника? Ради возможности стянуть лишнюю копеечку он готов ужиться с какою угодно внутренней политикой, уверовать в какого угодно Бога. Сегодня, напялив мундир, он отправляется в собор поклониться Богу истинному, а завтра — только прикажитеадминистративная стыдливость, доходившая до того, что он не мог произнести слово «сечь», чтоб не сгореть при этом со стыда.
Что город, то норов; что деревня, то обычай.
Настоящая трагедия – это когда у тебя есть все, чего ты желал.
Синтянина:
- Да, но вы, конечно, знаете, что встарь с новым человеком заговаривали о погоде, а нынче начинают речь с направлений. Это прием новый, хотя, может быть, и не самый лучший: это ведет к риску сразу потерять всякий интерес для новых знакомых.Идет, видите ли, экзамен, ребятишек в приходское училище принимают и предстоит, видите, этакая морда, обрубок мальчуган Савоська, которого на каникулах приготовил медицинский студент Чертов.
- Гм! Фамилия недурна!
- Да, и с направлением, понимаете?
- Понимаю.
- Ну слушайте же, - и Меридианов, кряхтя и щурясь, зачитал скверным глухим баском.
- Читать умеешь? - вопросил Савоську лопоухий педагог.
- Ну-ка-ся, - отвечал с презрением бойкий малец.
- И писать обучен?
- Эвося! - еще смелее ответил Савоська.
- А Закон Божий знаешь? - ветрел поп.
- Да коего лиха там знать-то! - гордо, презрительно, гневно, закинув вверх голову, рыкнул мальчуган, в воображении которого в это время мелькнуло насмешливое, иронически-честно-злобное лицо приготовлявшего его студента Чертова"Синтянина и Подозеров:
- Вы ошибаетесь: вы ее любите, но не знаете, и не смущайтесь этим: вы в этом случае далеко не исключение, большая часть людей любит, не зная, за что любит, и это, слава Богу, потому, что если начать разбирать, то поистине некого было бы и любить.
- Сделайте исключение хоть для героя или для поэта.
- Бог с ними - ни для кого; к тому же, я терпеть не могу поэтов и героев: первые очень прозаичны, докучают самолюбием и во всем помнят одних себя, а вторые... они совсем не для женщин.
- Вы, однако же, не самолюбивы.
- Напротив: я безмерно самолюбива, но я прозаична; я люблю тишь и согласие, и в них моя поэзия. Что мне в поэте, который приходит домой брюзжать да дуться, или на что мне годен герой, которому я нужна как забава, который черпает силу в своих, мне чуждых, борениях? Нет, - добавила она, - нет; я простая, мирная женщина; дома немножко деспотка: я не хочу удивлять, но только уж если ты, милый друг мой, если ты выбрал меня, потому что я тебе нужна, потому что тебе не благо одному без меня, так (Александра Ивановна, улыбаясь, показала к своим ногам), так ты вот пожалуй сюда; вот здесь ищи поэзию и силы, у меня, а не где-нибудь и не в чем-нибудь другом, и тогда у нас будет поэзия без поэта и героизм без Александра Македонского.Мир порождает преуспевание,
От преуспевания происходит богатство,
От богатства – гордость и сладострастие,
От гордости – ссоры без конца;
Ссоры – война торопится…
Война порождает бедность,
Бедность – смирение,
Смирение возвращает мир…
Так человеческое превращение готово! (франц.) Климент Маро- Ты бриллиант самых совершеннейших граней! Бодростина, смеясь, покачала отрицательно головой.
- Что? Разве не бриллиант?
- Я-н-т-а-р-ь! - шепнула она, оглядываясь и слегка надвигая брови над улыбающимся лицом.
- Почему же не бриллиант, почему янтарь? - шептал, выглядывая из вагона, развеселившийся Горданов.
- Потому что в янтаре есть свое постоянное электричество, меж тем как бриллиант, чтобы блеснуть, нуждается в свете...- Отчего же погибель? - отозвался майор, - мало ли людей бывают несчастливы в браке, но находят свое счастие за браком.
- Да, вот это что! - вспылила Катериан Астафьевна, - так, по-твоему, что такое брак? Вздор, форма, фить - и ничего более.
- Брак?.. нынче это для многих женщин средство переменять мужей и не слыть нигилисткой. - А как вы думаете: до чего мы дойдем?
- Да что же, - продолжал рассуждать Висленев, - мы прежде все отвергали и тогда нас звали нигилистами, теперь за все хватаемся и надо всем сами смеемся... и... черт знает, как нас назвать?
Бодростина глядела на него молча и по лицу ее бегала улыбка.
- Право, - продолжал Висленев, - ведь это все выходит какое-то поголовное шарлатанство всем: и безверием, и верой, и материей, и духом. Да что же такое мы сами? Нет. Я вас спрашиваю: что же мы? Всякая сволочь имеет себе название, а мы... мы какие-то темные силы, из которых неведомо что выйдет.
- Вы делаете открытие, - уронила Глафира.
- Да что же-с? Я говорю истину.
- И я с вами не спорю.
- Все этак друг с другом... на ножах, и во всем без удержа... разойдемся и в конце друг друга перережем, что ли?Про Ларису:
- Ах, оставь, пожалуйста: какая ты простая и какое с тобою простое обращение возможно, когда к тебе на козе не подъедешь: утром спит, в полдень не в духе, вечером нервы расстроены.Глафира и Висленев:
- Вы скажетесь больным, сляжете в постель и обвяжете голову.
- Да; вот разве в самом деле так, обвязать голову, это отлично.
- А то можете и обриться.
- Какая мысль! Это еще лучше! Я именно лучше обреюсь и слягу, а вы напишите сестре, что я болен. Только какую бы мне изобресть болезнь?
- Да не все ли равно: ну хоть геморрой.
- Геморрой?
Висленев сделал гримасу.
- Нет, - сказал он, - мне гораздо более нравятся нервы.
- Геморрой, геморрой, вы потому и обреетесь от головной боли;
- Ну, пожалуй.Подозеров о себе:
- Счастливый человек и редкий: вам всегда хорошо. (Синтянина)
- Да, почти всегда: я занят, работаю, ем в поте лица хлеб мой, а работа - превосходный врач.
...
- Я всегда был свободен, - поспешно ответил Подозеров, и тотчас добавил: - Если я искал развода, то делал это для спокойствия Лары, но отнюдь не для себя.
...
- Не знаю, но знаю, что меня замарать никто не может, если я сам себя не мараю. Притом же, если для чьего-нибудь счастья нужно, чтобы мы отступились от этого человека, то неужто тут еще есть над чем раздумывать? Я не могу быть спокоен, если я знаю, что кого-нибудь стесняю собою, и удалился от жены, желая покоя своей совести.
... людские суждения часто зависят от обманчивых представлений, от моды, от прихоти. Я высказался сообразно своей природе; она, может быть, весьма несовершенна, но может быть и так, что большинство людей недостаточно прислушивается к голосу своей природы.
Я определённо должна вернуться домой. Это не мой мир, мне в нём не место. Вряд ли я буду здесь счастлива, я — дитя двадцать первого века. Автомобили, стиральные машины, душ и туалет, интернет, даже телевидение — мне уже всего этого не хватает. А дальше будет только хуже
Отныне во мне борются два человека, и ни в одном из них я не узнаю себя
В заключение скажу, что как ни странно, но правительство есть сегодня тот орган который подготовляет революцию; народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы сделать как можно больше недовольных, и вполне в этом успевает. Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу.
(с) Из письма Александра Михайловича Николаю II
Они, наконец, не заметили, что если мы обладаем некоторыми достоинствами народов молодых и отставших от цивилизации, то мы не имеем ни одного, отличающегося народы зрелые и высококультурные.
— Говорите по-английски?
— Точно так, ваше величество!
Вопрос и ответ сделаны были по-английски. «Кажется, не врет», — подумал государь.
Как сердце жаждало прильнуть
К своей мечте, мечте неясной;
Какой в нем пыл кипел прекрасной;
Какая жаркая слеза
Живые полнила глаза.
Волнует тот, кто сам волнуется, и вызывает гнев тот, кто действительно сердится. Вследствие этого поэзия составляет удел или богато одаренного природой, или склонного к помешательству человека.
Обычно ей снилась всякая чепуха, которую под утро было не вспомнить. Она и не верила, что так бывает: уснул, и смотришь кино. Её сны были не фильмом, а набором открыток, к которым примешивались чистые листы бумаги. Под утро в памяти оставались только чистые листы.
— Чтобы спереди погладить, надо сзади полизать. (Почтовая марка.)
— Мы ребята удалые, ищем щели половые. (Тараканы.)
— Ты помни его немножко — станет твердым, как картошка. (Снежок.)
— У какого молодца утром капает с конца? (Самовар.)
— Беру двумя руками, сую между ногами. (Велосипед.)
— В темной комнате, на белой простыне, два часа удовольствия. (Кино.)
— Волосатая головка за щекой гуляет ловко. (Зубная щетка.)
— Волос на волос, тело на тело, и начинается темное дело. (Веки.)
— Волоса, волоса, посредине колбаса. (Кукуруза.)
— Туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно. (Качели.)
Будьте внимательны, когда берете долг. Если берете долг, удостоверьтесь, что он маленький. Если Вы берете большой долг, удостоверьтесь, что кто-то еще платит за это.
Моё женское либидо встрепенулось, подняло голову и отряхнуло пыль веков, призывно зафыркав.
Не пытайся рисовать мой портрет красками собственных грехов.
Правда, и вторая дорога — та, о которой Михаил Строгов только что упоминал, — избежав небольшого крюка в сторону Перми, тоже связывает Казань с Ишимом, следуя через Елабугу, Мензелинск, Бирск, Златоуст, где кончается Европа, а затем через Челябинск, Шадринск и Курган. Возможно даже, она чуть короче первой, однако это преимущество сводится на нет отсутствием почтовых станций, плохим содержанием дорог и редко встречающимися деревнями.
Стих Майкова изумительной точностью, чувством меры и неподражаемой пластикой напоминает античных поэтов.
Впрочем, Майков — истинный классик, не только по форме, но и по содержанию.
Если понимать классицизм как известную историческую эпоху, то, конечно, его поэтические образы и формы для нас — невозвратное прошлое, и нет ни малейшего основания стремиться к ним. Зачем употреблять образы мифологических богов, в которых никто не верит? В этом смысле подражания древним всегда должны казаться фальшивыми и холодными. Подражание, например, китайскому или японскому стилю может быть предметом изящного ремесла, но отнюдь не высшего художественного творчества. В подделке под что-нибудь, что было когда-то живым, а теперь превратилось в прах, всегда заключается ложь.
Но почему же каждый чувствует, что подражания древним — такие, какие встречаются у Гёте, Шиллера, Пушкина, Мея, Майкова, непохожи на искусственные подделки, что они столь же искренни и правдивы, как произведения на темы из живой действительности?
Это объясняется тем, что классицизм умер, как известный исторический момент, но как момент психологический — он до сих пор имеет большое значение.
Античный мир в самых совершенных художественных образах воплотил ту нравственную систему, в которой земное счастие является крайним пределом желаний. Христианство протестовало против античной нравственности: оно противопоставляло земному счастью — счастие неземное и бесконечное, устремило волю человека за пределы видимого мира, за границу явлений. Спор христианской и античной нравственности до сих пор еще нельзя считать законченным. Классический взгляд на земное счастье как на крайний предел человеческих стремлений, возобновляется в позитивизме, в утилитарианской нравственности. Тот же самый протест, с которым первые христиане выступили против античного мира, повторяется в требованиях противников позитивной нравственности, в их желании найти основу для долга не в одном стремлении к временному счастью.
Пока в душе людей будут бороться эти два нравственных идеала, пока люди будут с тоской и недоумением спрашивать себя, на чем же им, наконец, успокоиться — на земном счастии, или же на том, чего не может дать земля, до тех пор красота классической древности, как совершенное воплощение одной из этих точек зрения, будет сохранять свое обаяние.
Собственный пример – самое лучшее доказательство не только для других, но главным образом для себя самого. Когда вы требуете от других того, что сами уже провели в жизнь, вы уверены, что ваши требования выполнимы, вы по собственному опыту знаете, трудно оно или легко.