Интуиция — это священный дар, а рациональный ум — верный слуга
Она не отступится от своего выбора, не простит того, что он сделал с ней... Да и смог бы Жакрам уважать её, если бы простила? Он всегда презирал всепрощение, считая его симптомом отсутствия самоуважения.
За людей надо уметь радоваться. За людей близких радоваться надо вдвойне и беспрекословно.
Неспешно гуляя по рядам, я с удовольствием рассматривал прилавки и витрины многочисленных магазинчиков. В душе при этом поднималась волна зависти и какой-то глухой тоски, ведь буквально в сотне километров отсюда был совершенно другой мир, мой старый дом, где было все иначе. Дом, где при покупке телевизора надо было вызывать специального мастера установить пломбы, а домоуправление после этого раз в месяц будет приходить и проверять, не снял ли ты крышку и на самом ли деле у тебя показывает только четыре государственных канала.
"....храбрость - это безрассудство или уверенность в своих силах?"
Меня не будет, я исчезну, а Земля продолжит вращаться, Солнце – вставать на востоке и садиться на западе. Люди не перестанут радоваться и смеяться, грустить и горевать, а меня будто никогда и не было. И так – с каждым человеком, близким к могиле. Когда время выходит, мир выталкивает нас на обочину и забывает, а сам продолжает жить и дышать полной грудью.
«Ты ведь не умеешь наполовину, не умеешь вполсилы. И тебе будет в тысячи раз больнее, чем мне! Любить – больно, правда, аид? Во сто крат больнее твоего ножа… Ты будешь мучиться от этой любви, пока не подохнешь, слышишь! Потому что та, о ком ты думаешь, никогда не будет твоей!»
– То твои приятели? – хмыкнул Фрэнсис, пока я лез в кеб. – Ну ничего, хлопчик, даст бог, свидишься с каждым один на один в тёмном переулке. Тока иди сзади и кирпич не забудь.
Давайте выпьем за радость неожиданныx встреч. У нас ведь радостей не так уж много. Так вот, пусть эта всегда будет. За встречу.
– Займи водительское кресло, – сказал Кэш. – Не становись всего лишь пассажиром в своей собственной жизни! Держись за руль железной хваткой, даже если дорога окажется ухабистой, даже если под ногтями кровь, даже если потеряешь пассажиров по дороге. Только ты можешь управлять своей жизнью и вести ее по верному пути.
Помните, Ирена написала, как мучает ее мысль о том, что она не смогла спасти больше людей? Я тогда не понимала, что она имеет в виду. Ну, то есть она и без того сделала так много, как же можно о чем-то сожалеть? Но теперь, мне кажется, я эти ее слова понимаю лучше. Она была ангелом небесным, но на каждого спасенного приходилось по сто, а то и по тысяче тех, кого она спасти не могла. Конечно, от этого горя разрывалось сердце.
– Эти дети плохо воспитаны. Им надо об этом сказать.
– Воспитаны плохо их родители, – тихонько сказал Диане Фирдаус. – Потому и дети так себя ведут. Родителей воспитывать поздно. А детей чужих воспитывать не только бесполезно, но и неправильно.
Я довольно рано в жизни узнала, что ничто разум не любит больше, чем нервировать себя странными историями, как будто наши извилины - не более чем отряд маленьких пухлых девочек-скаутов, собравшихся над походным костром в темноте черепа.
Мы живём в очень смешном мире, братец. Животики надорвать можно... Это если смотреть снаружи. Если смотришь изнутри, надорванный животик не вызывает особого смеха.
Человек, который мало говорит с друзьями, врагам и подавно ничего не скажет.
-Мальчишка, которому нет еще и ста лет , за несколько минут сделал то, над чем безуспешно бились несколько часов лучшие маги и Клинки смерти,- словно размышляя вслух, произнес Хантар.- Похоже, пора пересмотреть подготовку воинов.
Судя по тому, как поёжились дроу, слова цепного пса не предвещали ничего хорошего...
«Не знаю, как ты, а я бы полжизни отдала за сигарету»
Самый быстрый способ покончить с делом – это его начать.
— Не зря говорят, что девушек невозможно понять.
— Ну почему же, можно. Просто касательно меня ты еще учитывай тот фактор как загадочная русская душа, — я не удержалась от смешка.
— Мне заранее страшно спрашивать, что именно под этим подразумевается, — с демонстративной обреченностью вздохнул Рейнар.
Свобода никогда не приходит сразу, в окончательном, порой страшном в
своей окончательности виде. Ее первые шаги сегодня пугают своей смелостью,
но кажутся микроскопическими уже через неделю.
Существует определенный стереотип развития свободы.
Сначала (этот шаг может быть неожиданным для обывателя) происходит
формальный момент революции. Голодные и недовольные выходят на улицу,
потому что рассчитывают стать счастливыми.
И они штурмуют Бастилию. Или свергают русского императора.
Бастилия взята. Революция победила. Всем кажется, что свобода
безгранична - ничего подобного ранее не случалось.
Император превращается в простого гражданина, а в стране формируется
первое правительство.
Правительство тут же начинает подвергаться давлению слева, потому что
ожидание сочных плодов революции сменяется растущим разочарованием.
Священник удовлетворенно отступил, полюбовался попавшейся жертвой, потом подступил снова и сильным рывком сорвал с Инги всю одежду. Девушка снова бессильно выгнулась, не в силах ничего поделать. Дерптский епископ, едва сдерживая блаженную ухмылку, медленно покачал головой:– Попалась, ведьма!Сквозь трубку кляпа хрипло вырывался воздух, в широко распахнутых глазах блестели слезы бессилия. Колдунья еще несколько раз дернулась, проверяя прочность удерживающих ее пут, но ремешки только сильнее стягивались на ее щиколотках и запястьях. Епископ, медленно провел взглядом сверху вниз, наслаждаясь ее ужасом. Тело побледнело, начиная с лица и до самых ступней, словно сама кровь нечестивого существа, вставшего на пути высшей цели, надеялась скрыться от пронизывающего взгляда своего судьи.– Попалась, ведьма!Священник все еще не верил, что все‑таки смог получить в свои руки русскую колдунью, что проклятый демон, не способный практически ни на какое реальное действие, действительно привел ее к замку Дерптского епископства.Священник коснулся пальцем носа пленницы, потом скользнул им девушке по щеке, повел дальше – по шее, ключице, по груди через левый сосок, по животу, выступу бедра, потом запустил пядь в те волосы, которые росли внизу, и сильно рванул. Пленница опять дернулась, но ни звука издать не смогла. Ее властелин довольно захохотал:– Теперь ты заплатишь за все! – он крепко сжал левой сосок и с удовольствием пояснил. – Эту грудь мы прижжем. Сперва приложим к ней раскаленную золотую монету. Все женщины любят золото, и я всегда доставляю им такое удовольствие. Потом этот добрый служитель возьмет в руки раскаленный докрасна прут и станет катать им вокруг получившегося в центре черного обгорелого пятна. И тогда вокруг образуется очень красивый рисунок, напоминающий купол собора Святого Петра. А вторую грудь мы будем жевать. Разумеется, не зубами. Для этого у нас есть более изящный инструмент.Дерптский епископ не поленился самолично сходить к верстаку с пыточным инструментом и вернулся с щипцами, имеющими обычные рукояти, но с другой стороны раскрывающимися пятью круто изогнутыми когтями.– Они очень хорошо рвут именно женскую, мягкую грудь, ведьма. Кусочек за кусочком, кусочек за кусочком, – он сомкнул щипцы, прихватив самый кончик соска своей жертвы, и довольно расхохотался, видя, как она опять забилась в своих путах. В глазах ведьмы читалась такая дикая жуть, каковую она не сможет испытать, даже входя в ворота Ада.– Твое гнездо похоти мы выжжем пламенем, – он опять запустил руку в волосы внизу живота. – Хотя нет, от этого девки слишком часто сразу умирают… Нет, мы поместим туда серебряного ежа. Женщины любят серебро, правда? Он будет сидеть внутри, раздирая все вокруг себя, но не даст там ничему загноиться. Серебро очень хорошо избавляет от лишних язв, причиняя только чистую и красивую, серебряную боль.Священник перевернул щипцы и заскользил рукоятью от подмышки своей жертвы вниз:– А потом настанет очередь твоего тела. Мы станем вырезать из него тонкие кожаные ленточки, а раны посыпать солью, и скоро ты станешь похожа на распустившейся бутон лилии, и начнешь постоянно чувствовать каждый свой лепесток. Потом настанет очередь рук. Мы раздробим вначале пальцы. Каждую косточку, каждый сустав, и станем так подниматься выше и выше, пока руки не станут походить на два рукава забытого в лавке платья. Потом начнем дробить ноги, и когда закончим, ты воистину станешь бутоном, потому, что в тебе не останется ни одной кости, а только мягкие, шелестящие лепестки.Он отнес щипцы назад, потом вернулся к девушке:– Но ты не бойся, ведьма. Ты не умрешь. Все это произойдет не сразу. Это будет длиться много, много лет, каждый день. Вот, смотри.Священник отошел к деревянной коробке, напоминающей очень большую матрешку с оконцем вместо лица, и сильно по ней ударил. В ответ донесся жалобный стон.– Это нюрнбергская дева. Там внутри длинные ножи и один очень хитрый алхимик, хотевший меня обмануть. Он живет в ней уже полгода, зачем‑то постоянно молится о смерти, но он не умрет. Ему пока успели раздробить только левую руку и мизинец на правой, так что ученому предстоит еще очень, очень долгая жизнь.Дерптский епископ вернулся к Инге, приподнял двумя пальцами ее подбородок:– Но вначале, разумеется, мы вырвем тебе язык. Раскаленными щипцами, чтобы ты не захлебнулась хлынувшей в рот кровью. Чтобы больше уже никогда ты не посмела наводить порчу на воинов Ордена, и прокляла тот день, когда попыталась сделать это впервые.Ах, как ему хотелось залить ей горло расплавленным свинцом! Нет, это слишком легко: кипящим маслом! А потом благородно сжечь на костре! Или приковать на полу клетки с крысами, и потом долго слушать крики заживо пожираемого существа. Посадить пещерой похоти на кол у себя под окном, и на протяжении многих дней наблюдать за долгой агонией. Или… Ему хотелось сделать с ней слишком многое!Великие силы, ну почему вы создали ее только одной?! Почему ее можно раздавить, порезать на кусочки или сварить на медленном огне только один раз!
Тогда я понял, на чем основано глубокое чувство собственного достоинства, присущее каждому индейцу, это величавое спокойствие и уверенность… Их жизнь наполнена вселенским, космическим смыслом…
Прежде чем звонить мне, чтобы попросить помощи, научитесь звонить, чтобы узнать, как у меня дела.
Возможно, каждому человеку в большей или меньшей мере присущ этот «синдром шкафа» — навязчивое желание спрятаться от проблем и волнений жизни в узкой, но кажущейся безопасной конуре привычек, предрассудков, стереотипных мыслей, повторяющихся и утративших смысл действий.
Мир не имеет формы. Все это - проекция, сон, из которого можно пробудиться, разломав стены разума.