— Стараюсь просто... чтоб завтра было малость лучше, чем сегодня. Я из этих... как оно по-вашему будет?..
— Идиотов?
— Вообще-то я другое имел в виду.
— Оптимистов?
— Точно. Оптимист я.
— И как, помогает?
— Не очень. Но я всё равно надеюсь.
— Как все оптимисты. Ничему вы не учитесь.
Государство – это язык. Каков язык – таков и порядок.
Но и мы испытали разрушающее давление безысходности. Мутное будущее размывает тебя в настоящем. Свобода – естественная базовая потребность. Заключение любого рода – это болезнь. Как чума или старость, как чрезмерный голод.
Ложь разрушает самую великую ценность между людьми – веру, и восстановить её, зачастую, не удается.
– У тебя татуировка на затылке, – сказал он. – Я еще раньше обратил на нее внимание – когда ты входила в таверну. Это крест?
– Звезда с четырьмя лучами. Звезда Горечи. Я ищу ее уже много лет, и когда-нибудь все-таки найду.
– Вряд ли. Она ведь сзади, а ты смотришь вперед.
Она удивленно уставилась на него. Ни разу за все годы, минувшие с тех пор, как она наколола эту татуировку на Тарагантуме IV, ей не приходила в голову подобная мысль. А ведь в этом вся злосчастная суть ее бездарно растраченной жизни. Сколько раз она теряла из виду стоящие цели? И сколько раз бросала все, что имела хорошего, и лишь задним числом понимала, что в очередной раз проморгала свое личное спасение?
– Ну, это скорее что-то вроде символа, – пробормотала она. – Не надо понимать буквально.
Жизнь, как и вешняя погодушка, - то теплом повеет, то приморозит.
Осенние месяцы в Америке никогда не бывают спокойными. Снова на работу, снова футбольный чемпионат... Осень наполнена ритуалами, это время странных ежегодных праздников — Хеллоуина с его бесовством, зловещего осеннего полнолуния, которое пагубно влияет на некоторых людей.
Осень — это всегда время страха, жадности и накоплений на зиму. Из стариков выколачивают долги, у больных и беспомощных отбирают последнее. Сборщики долгов хотят хорошенько подготовиться к ужасам января и февраля.
Зализа спустился на землю, не спеша переседлал коней. Откуда‑то со стороны вылетела лопоухая псина и принялась заливисто брехать на государева человека, аж подпрыгивая от старания. Опричник осторожно подтянул к себе колчан, вытянул лакированный татарский лук, тупую охотничью стрелу, резко развернулся и щелкнул тетивой. Собачка коротко тявкнула в последний раз и распласталась в пыли.
Семен подошел к ней, вытаскивая острый засапожный нож, быстро и умело отсек голову, продернул сквозь загривок ремешок.– Выгрызать измену, как собака, выметать изменщиков, как метла, – негромко пробормотал он государев наказ, и подвесил оскаленную мертвую голову к седлу. Чай не в дикий лес, в поместье княжеского волостника направляется. Значит, выглядеть должен, как настоящий государев человек, а не земский боярин какой‑нибудь.
Вечная девственница. Вы понимаете, что это такое? Звучит красиво, вопросов нет, но на самом деле все совсем не так. Кадзуэ очень метко написала об этом в своем дневнике: упустить момент, когда можно властвовать над мужчиной. Для женщины единственный способ прибрать мир к рукам — секс.
Если чего-то хочешь, ты должен пахать ради этого.
Интересно, почему люди все время говорят, что у них дома беспорядок, даже когда никакого беспорядка нет?
Комната, в которую они вошли, оказалась кабинетом Бенгальда, но за стол он не сел и никаких дел Илли не дал. Просто дернул шнурок два раза, потом еще три и повернулся к сеньорите
Эсли не считать сплетен, то ходить в школу абсолютно незачем.
Обскурантизм не более чем ненависть, религия - предлог для абсурдного поведения.
— Как вы сюда попали? — спросила я вместо приветствия, и свекровь недовольно поджала губы. Все-таки, без ее уроков мои манеры серьезно просели
То, что война делает несчастными всех без исключения,- это самая большая ложь, какую я когда-либо слышал. Будь это правдой, мы бы давно прекратили воевать, при чем навсегда.
Верю вам, сударь мой, господин мой Салтыков, весьма много верю! – начал Орлов. – Только и вы уж, государь мой, поверьте мне немножко. У меня, сударь мой, есть хорошие конюшни – не Авгиевы, нет, – хорошие такие конюшни. Можете полюбоваться. Так вот, как тому и быть надо, в хороших конюшнях у меня и хорошие лошади. Лошади по конюшне, стало быть, и конюшни по лошадям. Ну вот! А не угодно ли вот вам, государь мой, в мою хорошую конюшню да поставить плохую мужицкую кобылу? Что из того выйдет, сударь? Кто украсит кого: конюшня кобылу или кобыла конюшню? Здраво судя, конюшня останется конюшней, а кобыла кобылой.
– Значит, целитель? Быть не может! – ворон зацокал клювом, расправляя крылья. – Твои способности совер–ршенно иного р–рода! Я почувствовал всплеск силы еще за завтр–раком! Ты была так напр–ряжена, не упр–равляла своими эмоциями и взор–рвала кружку
Чем больше психической энергии мы вкладываем в болезненное событие, тем реальнее оно становится, и тем больше энтропии входит в наше сознание…Будет лучше, если мы посмотрим своему страданию прямо в глаза, признаем его и почтем его присутствие, а затем как можно быстрее сконцентрируем свое внимание на тех вещах, которые мы сами для этого выбрали.
Иногда науки недостаточно, и тогда нужна поэзия.
Моя мама всегда учила меня, что лучшая тактика в любой непонятной обстановке, это комплекс из нескольких фишек твоего поведения. Нападение, наглость и лёгкая степень неадекватности. Процентное соотношение этих компонентов различается в зависимости от конкретной ситуации.
Перевела взгляд на Ксьера. Тот сидел мрачнее тучи. Почувствовав мое внимание, вскинул голову и пристально глянул на меня, сжав губы в тонкую линию.
Посмотри, ее живот так красив потому, что ты его не видишь.
Щёлкнул зажигалкой, помогая мне прикурить. Отказываться стало как-то поздно, поэтому вспомнив свой первый студенческий опыт, я поднесла сигарету к губам, но затягиваться не стала. Егор, встав в дверном проёме, сделал пару глубоких затяжек и, скосив на меня взгляд, напомнил
Профессор работал при свечах, игнорируя газовые рожки. Не выбрасывал бумаги, предпочитая сжигать их в камине. Сжигать и смотреть, как они чернеют. Это завораживало и одновременно пугало: часто он ловил себя на желании сжечь что-то другое. Что-то, что будет гореть не пару мгновений, как бумага, а долго, как самая искренняя любовь и самая жгучая ненависть. И не оставит даже пепелища.