Не надо делать что-то, руководствуясь чувством вины.
Я больше не хочу знать ни одной твоей тайны. Справляйся со своею совестью как-нибудь сама. Мне своих грехов довольно.
— Смерть нельзя обмануть.
Здесь мне не нужно было быть такой, как обычно. Я вся была как погода, время дня и еда. Я была реакция и усталость. И вообще, я была больше снаружи и вокруг, чем внутри. И это было классно!
- Мне трудно думать о приличиях, когда вы находитесь всего в двух шагах. - Тогда отойдите на двадцать. -
"Я хочу работать только с хорошими, талантливыми и лёгкими людьми, - заметил однажды Лукас, - потому что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на безумных актёров"
«Мы выиграли кампанию на лозунгах «Осушить болото», «Запереть ее», «Построить стену». Чистейший гнев. Гнев и страх – вот что приводит людей на избирательный участок».
Придорожный ручей все так же весело журчал. Три кошки, с трудом цепляясь за обнажившиеся корни дерева у самой воды, пытались поймать карпа. Ивата и Хаяси остановились, залюбовавшись ими.
Все хотели увидеть Апокалипсис и уцелеть. Но так не бывает, когда имеешь дело с концом света.
...мы пользовались правом молчания. И пока мы пользовались этим правом - мы оставались союзниками А значит, не знали друг о друге ничего. Роскошь всё знать могут позволить себе только враги.
почему-то считается, что женщина не может жить без мужчины. Без мужа, сына, вообще без штанов в доме. Якобы, мы глупые, бесполезные, мы пропадем одни... Это глупость, конечно. Но миром правят мужчины. И если не хочешь подохнуть в сточной канаве научись притворяться. Что ты тоже слабая. Что ты в ком-то нуждаешься. Что ты - такая же, как все.
...нечего бить себя лапой в грудь, бесконечно требовать и вопить, что «ятутхозяин» – если поженились, то оба равноценно хозяева. Только не квартир и домов, а своей совместной жизни. И если в этой жизни пара начинает друг другу не помогать, а канат перетягивать, решая кто больше хозяин, то это не семья, а какая-то арена для боя.
Поиск точного слова высшее искусство для автора, как попадание в цель для стрелка из лука. В самую сердцевину, правда, никогда не удается попасть — она прячется в сфере идеального, неподвластного воздействию внешних сил. Однако порядок расположения пущенных стрел указывал на отношение автора к невидимой цели. При любых ситуациях неизменным в его профессии оставалось: поразить цель, выразить словами то, что неподвластно выражению, звуками — гармонию, что слышат небеса, увековечить в мраморе высший полет духа, запечатлеть красками его неземной свет. Самое большее, чего может достичь художник, это ясность задачи и ее понимание.
Десятое правило волшебника гласит: намеренное отрицание правды — есть предательство самого себя.
Не бывает лишних знаний! Бывают дураки, которые этого не понимают. И дорого платят за свою самонадеянность и слова: «На кой мне это надо?»
– … У меня есть правила, которым я всегда следую. Одно из них – никогда не платить вперед.
– Потому что уже оказанная услуга ничего не стоит…
мы получаем то, во что верим, а вера есть самая великая сила, что может перевернуть целый мир
В любви вопроса "зачем?" не существует. В любви не существует вопросительных знаков - только восклицательные.
Часто женщину принимаешь за девушку. Здесь все построено на пикантных неожиданностях, везде заманчивая неизвестность, и часто под опущенными стыдливо глазками, под детскими не сложившимися формами кроется самая знойная страсть.
После знаменитого лондонского ужина в компании Исраэля Зангвиля (1864 1926), еврейско--британского писателя, позднее присоединившегося к сионистскому движению, статный и привлекательный Герцль гневнo заметил в своем дневнике, что eгo гocть, знаменитый своим уродством, имеет наглость приписывать им обоим единое происхождение: «Он настаивает на расовом аспекте, который для меня неприемлем; достаточно взглянуть на негo и на меня. Я говорю следующее: мы это исторически сложившаяся общность, нация, внyгри которой уживаются различные антропологические характеристики. Одного этого достаточно для создания еврейского государства. Ни одна нация не является однородной с расовой точки зрения».
Бежалось размашисто и легко, Ахмет ощущал нечто совершенно новое: организм праздновал победу, только что пережитый страх сменился гаммой доселе неизведанных ощущений. Тон букету этих непривычных чувств задавала эйфория; полный, совершенный контроль над телом, совсем как в давно забытой юности; невероятная легкость мысли – стоило Ахмету мимолетно мазнуть что‑либо краешком внимания – тут же разворачивалась целая картина, будто разархивировался огромный файл с кучей одновременно доступных гиперссылок. Ему даже пришлось себя одернуть: сами собой поперли бодрые планы по добыванию стволов у гнавшихся за ним военных…
— Хватит, — Джас положил мне руку на плечо, ощутимо стиснув пальцами. — Прекрати задевать меня при каждом удобном случае.
— А то что? — повторила я его же вопрос. — Добьешься того, чтобы меня выгнали и из армии?
— Я не хотел твоего отчисления! — буквально прорычал Джас. — И я жалею… очень жалею обо всем! Я был молод и глуп, признаю!
— Был? — усмехнулась я. — Ну ты и самонадеянный!
- Ну, чем ты недоволен? - спросил врач, когда они очутились в его кабинете.
- Я бы хотел стать выше ростом, - ответил Максик.
- Какой именно рост тебя устраивает?
- Я не знаю.
- Вечная история, - проворчал медицинский советник. - Каждый знает, чего он не хочет. Но чего именно он хочет, не знает никто.
Оба мы — жертвы чумы двадцатого века; но в данном случае это — не Черная Смерть, а Серая Жизнь.
Совершать то, что является правильным, не всегда делает человека счастливым!
Каждый согласен: мы должны прекратить воевать; беда в том, что никто не хочет складывать оружия.