Ванесса открыла роман «По царскому велению», и я, услышав, как она фыркнула, понял, что сейчас она разнесет его в пух и прах. У нее была врожденная склонность к литературной критике.
– Барахло, – заявила она. – Вам пора бы уже приступить к более серьезному чтению. Я не надеюсь, что вы сразу же приметесь за Тургенева и Достоевского. – Она назвала, видимо, каких-то знакомых ей по Лондону русских эмигрантов, которые между делом еще и пописывали романы. – Есть много хороших книг, более легких для восприятия и в то же время познавательных.
... кошка, подняв хвост, подошла и потерлась мордочкой о мою ногу, давая понять, что признала в Бертраме Вустере родственную душу и свойского парня.
Кошачья интуиция ее не подвела. Еще в детстве я наизусть выучил один стишок, – не знаю, кто его автор, наверное, Шекспир, – он звучит следующим образом:
У моей любимой киски шерстка мягкая, как шелк.
Не тяни ее за хвост, не получишь лапой в нос.
И всю свою жизнь я следовал этому принципу. Спросите любую мою знакомую кошку как я отношусь к кошачьему племени, и вам скажут, что я по-настоящему добрый малый и мне можно довериться без всякого опасения. А те, кто знает меня ближе, например, кот тети Далии, Огастус, еще добавят, что я ловко умею почесать за ушком.
В этом и было счастье,...Не в великих событиях и громких подвигах. Не в богатстве и славе. А вот в этих тихих вечерах у камина. В чашке чая, разделённой с любимым человеком. В знакомых улицах, по которым идёшь домой. В лицах людей, которые рады тебя видеть.
всё в жизни происходит не просто так. Что есть какой-то замысел, который мы не видим, пока находимся внутри событий. И только потом, оглядываясь назад, понимаем, что каждый шаг вёл нас именно туда, где мы должны были оказаться.
Любовь — это страшно,...Всегда страшно. Потому что есть что терять. Когда мой Вернер был жив, я каждый день боялась, что он не вернётся с торгов, что его убьют на дороге, что случится что-то страшное. И знаешь что? В конце концов случилось. Он не вернулся.
— Но я ни о чём не жалею, — сказала она тихо. — Ни об одном дне, прожитом с ним. Ни об одном страхе, который пережила. Потому что это была жизнь. Настоящая. Не пустое существование, а жизнь.
— Знаешь, что страшнее любви?...
— Прожить всю жизнь, так и не рискнув...
«Он говорил спокойно, даже ласково. Признак, по которому в девяти случаях из десяти можно уверенно определить выдающуюся сволочь. Настоящую мразь...»
У меня всегда есть дома что-то сладкое, иначе жизнь кажется скучной и тоскливой. Я не представляю, как некоторые люди могут пить пустой чай. Этак и с ума сойти недолго: и без того вокруг сплошной стресс, а тут ещё чай пустой!
Прррогоню все трревоги твои далеко,
улетят, не воррротятся вновь,
есть прримета такая – уснётся легко,
если рядом с тобою любовь.
Сны свои не гони, страхи я не пущу,
я не дам им вернуться опять.
Есть примета такая – на сердце легко,
если есть кому страхи прогнать.
Чёрной шкуркой я страхи твои обману,
подкрадусь, нападу, их развею как дым,
есть примета такая – всё будет легко,
если кошка признает своим!
Страх распространяется быстрее чумы, а подозрительность заразительнее любой болезни.
наши дети – есть продолжение нас, но не мы сами.
– Видите ли, мы на Западе привыкли относиться к руководителям страны как к обыкновенным людям. У вас же – культ вождя доходит до обожествления и часто выражается, – он замялся, подыскивая нужное слово, – простите меня, весьма безвкусно.
Сталин рассмеялся.
– Безвкусно?.. – Он пожал плечами. – Простые рабочие и крестьяне – когда и где они могли развивать свой вкус? Я сам не могу уже смотреть на громадные портреты этого человека с усами, когда их тысячами несут во время демонстрации по Красной площади. Не могу смотреть, а смотрю, надо смотреть, я не могу повернуться к народу спиной… Я бессилен, я пленник народа.
– Однако, – сказал Фейхтвангер, – люди, обладающие вкусом, делают то же самое. Они выставляют ваши портреты и бюсты в местах, которые лично к вам не имеют никакого отношения. Например, выставка работ Рембрандта открывается вашим бюстом. Как-то не совсем понятно… Рембрандт жил и творил в семнадцатом веке.
Ничто не длится вечно, - пожала плечами Ася. - Ты рождаешься, взрослеешь, стареешь. Ждёшь ребёнка. Потом он вырастет и уедет от тебя. Морщин станет больше, а сожалений - меньше. Жизнь утечёт сквозь пальцы, и, оглядываясь назад, ты так и не поймёшь, на что её потратила. Так какая разница, чем закончится одна из множества историй на длинном и бессмысленном пути?
Это нам только кажется, что мы из них (сказок) вырастаем, а на самом-то деле, они просто чуть лучше от нас, взрослых, прячутся.
... бессмысленно пытаться перекричать скандалисток, каждая из которых получает огромное удовольствие от процесса спора, переходящего в базарный визг.
Вытерла я слезы, посмотрела на дворец, куда жених мой несостоявшийся ушел.
Ну что делать? Бывает в жизни всякое. И такое тоже… Но пусть лучше живым королем, чем моим женихом, но мертвым.
Жизнь вообще странная штука,...Когда кажется, что упал на самое дно, внезапно оно рассыпается, и ты падаешь ещё глубже, видишь новое, но понимаешь – это ещё не конец.
И пошла у нас охота. Мертвый кот вылавливал мышь, нес ее за хвост, долго при этом извиняясь, и утаскивал глубоко в лес, где и выпускал особь под кустиком. Только через часа два, убедившись, что выловленные мыши не прибежали обратно, я спустилась со своего насеста и продолжила разбор хламья.
когда смелость в стаканы наливали, ты с ведром пришла
Мой отец так говорит: счастливая мать – мир и счастье в семье.
ведь спрашивать совет у знающего человека не стыдно. Не стыдно не знать, стыдно не спрашивать.
чтоб у него вместо бороды цыплячий пух вырос
И смотрел так, словно он инквизитор, а я ведьма, которая последние тридцать лет прогуливала у него пытки.
Замолкаю, переваривая эту новость, которую так легко и беззаботно выложила Соня. И от этого становится ещё гроше. Для неё это просто эпизод. А я наверное ещё долго буду переваривать. Может даже с психологом придётся это обсудить. Потому что я просто не понимаю как теперь себя вести с отцом!
- Хуже не стало, но и лучше не становится. Стабильность - наше всё.
За воротами царил скандал. Евгения Альбертовна размахивала руками и топала ногами , а напротив неё стояла мама. Да, они с отцом довольно сильно изменились, и я сейчас говорю не о загорелых лицах и руках, не об отросших волосах и отдохнувших глазах. Они словно стали чужими, неродными. Вот смотришь на их и не чувствуешь тех эмоций, которые я бы, наверное, испытывал, вернись они год назад или два. Сейчас то ли чувства перегорели, то ли что-то со мной не то стало. Но я просто стоял, смотрел на некогда родных людей и не испытывал ни-че-го.