Необычная и почти абсолютная власть над другим существом. Ровно та же самая, которую испытываешь, когда одним движением ломаешь чью-то шею — и в то же время совершенно другая. Два полюса жизни и смерти; неудивительно, учитывая биологическое предназначение секса, в общем-то. В этом была какая-то логика, но Родас не был готов разбираться с этим прямо сейчас.
Удерживая Катерину на границе, изучая, как врага на поле, заставляя плавиться в своих руках, как раскалённый металл, Родас упивался этим ощущением. Он понимал в тот момент очень ясно, почему богам в конечном итоге решили оставить пол, почему в человеческой истории секс, власть и жестокость оказались настолько тесно переплетены: это крайности одной и той же сущности, грани одного ощущения, диаметрально разные — и неуловимо похожие одновременно.
— Всё в порядке?
— Звёзд почти не видно, — заметила она тихо.
— Это из-за искусственной атмосферы и освещения мегаполиса, — заметил Родас. — Они там, звёзды.
— Я знаю. Просто накрывает иногда, — она тихо вздохнула, и он с удивлением понял, что это был почти всхлип. — Эта жизнь похожа на сказку. Здесь, с тобой… Но звёзд не видно, и иногда приходят мысли.
— Мысли? — невозможность заглянуть в её голову — мучение.
— А вдруг я всё же умерла. Вдруг тот мудак из Гелиос-бета всё же достал меня напоследок? Вдруг мы с тобой убили друг друга там, у Лестницы в Небо? А теперь я вижу просто предсмертную галлюцинацию…
Идея же с наказанием тех, кто выполнял прямые приказы и не мог их ослушаться без серьёзного вреда для себя — ну, такая себе перспектива. Если все так будут делать, то войны на этом свете не будут заканчиваться вообще никогда.
Где-то надо уметь останавливаться.
— Да кто спорит, что основания есть у всего? Есть многое в природе, рядовой, что недоступно нашим командирам…
— Мне кажется, в оригинале звучит как-то иначе.
— Ничего не знаю, сэр, всё моё образование — стрелять отсюда и до упора.
Только вот не бывает никакого раздвоения личности, и это вы получше меня знаете. Нет никакого “настоящего и ненастоящего”, “дополнительного и основного”. Есть просто парень, который пытался справиться с грёбаным кошмаром, научиться выживать и не начинать каждое утро с желания пустить себе заряд в висок. И это бой, скажу я вам, посложнее всяких там сражений. Фигня эти ваши сражения! Выжил — хорошо, не выжил — всё кончилось, в плен попал — ничто уж от тебя и не зависит больше. А вот это дерьмо… Тут каждый дерётся с кошмарами, и воспоминаниями, и виной.
И вроде бы каждый человек имеет право страдать ерундой по-своему, но порой это оборачивалось самым настоящим противостоянием с медиками. Особенно в вопросах детей. Адепты “чистоты” скрывали беременность, выковыривали медицинские чипы, игнорировали вызовы в медцентры… Анжелике было не понять, в чём тут удовольствие — самостоятельно отнять у своего ребёнка шанс прожить подольше или обречь его всю жизнь страдать от генетического заболевания.
Но люди странные. Все, без исключения. И они имеют право выбирать, во что верить. Только вот где именно должна пролегать граница между вмешательством и невмешательством, верой и научным подходом, уважением к личным границам и обоснованным вмешательством… или вот травмирующей правдой и молчанием — это вечный гамлетовский вопрос в стиле модерн. Тот самый, на который учёным и медикам приходится отвечать постоянно.
— Есть на этом свете вещи, которые человек не может рассказать тому, кого любит, — сказала Анжелика. — Потому что просто не может причинить ему боль. Это тёмные секреты, цена которых очень высока. Они могут всплывать в будущем, если похоронены недостаточно глубоко. С ними тяжело жить. Но, если ты сможешь похоронить этот секрет достаточно глубоко, если сумеешь уничтожить все улики и оградить Нико от этого знания — тогда, возможно, эта ложь действительно обернётся на благо. И есть вероятность, что никто не отнимет у него любви матери, детства, веры. Но ты должна понимать две вещи: во-первых, тебе самой придётся с этим жить, что непросто; во-вторых… Он вполне может возненавидеть тебя, если всё же узнает.
Спортсмены сильнее обычных людей разве что только духом. А физически сильны до тех пор, пока за плечами есть целый штаб спортивных врачей и тренеров, которые будут бегать за ними, пока их тело способно выдавать результаты, дарящие стране медали.
Как только спортсмен слабеет, он становится не нужен никому – живи теперь сам, один на один с этой ноющей болью в суставах, костях, мышцах, душе.
И вообще… она замуж выходить ехала, а не бродить по историческим развалинам. Если бы сразу про развалины сказали, она бы… она бы, может, подготовилась.
Секиру бы прикупила.
Или еще чего-нибудь. К примеру сапоги. А так? Кто с секирой на жениха ходит-то?
У государя всей Вироссы, про которого шептались, что он весьма могуч, а паче того богат, оказались волосатые коленки.
Всё равно не солидно.
Особенно коленки.
Как можно выйти замуж за мужчину с волосатыми коленками? Даже если он государь?
Женская душа — дело такое.
Ей только дай повод пострадать.
За окном окончательно рассвело, и нежить, какой бы жирною ни была, наверняка попряталась. Почему-то сама мысль о том, что придется есть нежить, не внушала более отвращения. Скорее уж наоборот, энтузиазм вызывала.
— Ты… как вообще? — я поглядела на Теттенике.
— Нормально, — протянула она, в очередной раз носом шмыгнув. — Сопли только.
Ну да, сопли изрядно портят общую героичность момента.
— Ах ты хорошая моя, — Мудрослава потянулась к зверю, и Ариция подумала, что если тот начнет жрать виросску, то у остальных будет шанс спрятаться.
У меня гудели ноги, чесался обломанный рог, внушая противные мысли о собственном несовершенстве.
А если не отрастет?
Вот возьмет и… и что тогда? Так до конца жизни с ломаным и ходить? Дома я бы могла попробовать нарастить. Волосы же наращивают. И ресницы. И… и многое другое. Чем рога хуже? Хотя, конечно, дома рога — это несколько… чересчур.
Не поймут.
А тут наращивать не умеют.
— …во поле… что-то там стояло! — у Ариции голос дрожащий. Сиплый. Пение никогда-то ей не давалось. — Что там стояло?
— Береза!
— Зачем?
— В смысле?!
— Зачем она стояла?
— Просто стояла и все. Это песня! У вас не поют?
— Про березу? Нет. У нас… о любви поют. Трагической.
В конце концов, это эгоистично, думать о благе мира, когда женщина страдает!
— Знаешь, он, конечно, бестолочь, но веселая, — сказала Летиция Ладхемская, сосредоточенно ковыряясь в носу.
— А наша-то лучше всех!
— А чего в белом-то?
— Вестимо, траур. Была вольною девицей, а тепериче все… конец девичеству. Станет мужнею женою…
— Ты-то чего подвывать начала…
— От эмоциев. Очень уж мне жалко…
— Кого?
— Да всех… молодые такие, а уже женятся…
" Муж с женой должны быть подобны руке и глазам :когда руке больно - глаза плачут, а когда глаза плачут - руки вытирают слезы. Я всегда считала, что японцы умный народ",- поучала она нас. И мне всегда нравились слова бабушки.
— Не ходи замуж! – выпалила я, поднимая и демонстрируя руку с нитью верности. – Вот. Я пошла, и что же? Никуда не лезь, не заглядывайся на чужих мужчин, ничего не трогай. Не подслушивай. И вообще, иди рожай, женщина.
— У Хакарка тяжелый период. Он учится быть мужем, но вот незадача, потерял жену второй раз.
Вот так выйдешь однажды замуж за варвара и начнется: то тебя похищают по нескольку раз на день, то рабыню себе прикупишь, то комнату в мужском доме терпимости снимешь...
- Могу пообещать быть осмотрительней.
– Могу притвориться, что поверил.