Что бы там ни стояло на кону, чья бы это ни была жизнь — расплачивалась за нее я, хотя тоже не заслужила этого. Мне плевать на чужих остальных — и тогда и сейчас, пусть это даже отдаленно не пахнет человеколюбием. Но моя совесть в этом плане чиста — я никогда не пыталась устроить свое счастье за чужой счет. А Вовка? Он в чем виноват? Что же он свою совесть за наш счет отмывает и полощет?
Перед тобой — виноват страшно… И она не заслуживает ненависти, а я ловлю себя на том, что близко к этому, близко…, а она ведь тоже не виновата в том, что полюбила мразь, что больна и беспомощна, правда? Виноват во всем я.
А я? В чем виновата я — думала я, слушая его и даже не пытаясь поддерживать разговор. Просто слушала.
Мы поговорили… Вернее — говорил он, а я просто слушала, глядя на бледные завитки узора на ковре. Я до сих пор не уверена, что знаю как к этому относиться. Все равно остались неясные для меня моменты, которые я никогда не стала бы уточнять, даже если бы очень хотела этого. Но основное я поняла — все он делал правильно, но не для нас с Вовкой.
Красные глаза, красный нос, красный свитер — полная цветовая гармония.
Вид у него был мрачный. Если бы Юрьевский был тучкой — клянусь, из него бы в этот момент пошёл дождик…
— Я её за дело уволил.
— Да за какое дело?! Под горячую руку тебе наверняка попалась. Признавайся, уронила тебе на ногу цветочный горшок? Или, может, забыла почтительно поздороваться?
«Нет, всего лишь бухала на работе».
О, кстати. Надо же, встретила Макса — и живот прошёл. И гастрит забылся…
Воистину — любовь творит чудеса.
— Да ты что! Хрен был всегда. Он вечен и вездесущ.
— Угу… как песец…
Фашисты подлежат уничтожению, особенно малолетними партизанами — это же ясно, и он должен был подумать перед тем, как отвечать — не маленький.
На улице я незаметно оглядывалась — вдруг он так сильно соскучился, что стоит где-нибудь за углом и наблюдает за нами с Вовкой, раскаиваясь и боясь подойти? Я продолжала жить неистребимой женской дурью, которая не поддается никакой логике — надеждой, не имеющей под собой никакого основания.
Нужно было привыкать жить без него. Труднее всего было ночью, когда ничего не отвлекало от мыслей. Потому что сразу любить не перестанешь. И все хорошее, что между нами было, вмиг не забудешь. И проклятую надежду, что он одумается и вернется, усилием воли не истребишь.
Сейчас я понимаю, что одной из моих ошибок было слишком быстро простить его. Нет, я верю, что он не строил коварных планов и не собирался меня обманывать. Но и серьезно считаться со мной стало необязательно, это подсказывало ему его подсознание, делая выводы из моих поступков. Трудная задача упростилась, когда стало ясно, что красивыми словами и ласками мною можно манипулировать так, что я легко прощу даже измену, что я все так же продолжаю преданно любить его, а значит…
Нет, я верила в его изначальные альтруистические намерения, действительно верила. Но как он мог быть так уверен, что я соглашусь ждать его от нее, что я пойду на это?
Передо мной четко обозначилась проблема — ему нужна близость. Я никогда не отказывала в ней без причины и даже не в этом дело, потому что существовало такое простое понятие, как мужская потребность. Вот так резко соскочить с регулярного секса, это однозначно — получить проблемы. Возможно даже и простатит. Господи! Я беспокоилась о нем, я переживала о здоровье родного мне человека! Есть ли он — предел нашей бабьей дури?
Я просто не умела выяснять отношения.
Это была одна из кривых граней моего характера. Тут я была совершенно беспомощна. Я не могла орать в гневе. Просто громко кричать — сколько угодно. А с обидой, выясняя отношения — не могла. Горло пережимало от обиды, оно болело, стоило только попробовать протолкнуть сквозь него громкие звуки. Скандалить у меня категорически не получалось.
Андрей относился к тем, кто придерживается принципа «взялся — ходи, пощупал — женись».
У любящей женщины сердце всегда полно надежд; чтобы убить их, нужен не один удар кинжалом, она любит до последней капли крови. Оноре де Бальзак
— А какая у нас сказка? — она обняла Пашу.
— Снежная королева, конечно, — он прижал ее к себе, удобно размещая голову на ее макушке.
— Мне стоит начинать бояться, что какая-нибудь наглая девчонка на северном олене заберет тебя у меня? — тихо засмеялась Анжелика.
— Поздно, любимая, — Паша, смеясь, целовал ее волосы, — в нашей сказке Герда — это я.
— Гастелло, если ты играешь в зубную фею, то учти, я могу принять и кредиткой, — пробормотала куколка,
Я девочка, мне положено сомневаться. Да и к тому же, честь и все такое.
— Только учти, я не добрая фея-крестная, поблажек не жди, усекла?
— Что я, по-твоему, перед ними должна дуру беспомощную изображать?
— Должна! — ткнула в меня пальцем она. — Чтоб тебя Суворова, еще как должна! Не постоянно, хотя бы при знакомстве.
В старших классах Светка бегала на свидания, ей заказывали песни на радио, дарили валентинки, цветы и восхваляли ее красоту. Меня же просили помочь с домашкой, а лучше - списать.
Все же муж в хозяйстве – это не так уж плохо. Почти как фамильяр, только умеет больше… и можно засыпать, положив голову ему на плечо.
Нельзя мне доверять живое и беззащитное. Нельзя. Хотя… муж же у меня как-то выжил. Уже несколько дней, и ничего ему не сделалось.