— Хороший терапевт всегда немного психиатр. По крайней мере, у меня такое ощущение, что как минимум половина пациентов приходит ко мне просто выговориться, – лукаво посмотрел на друга доктор.
Прошлое должно оставаться в прошлом.
Будущее же он начертит сам. Построит его из обломков прошлого.
- В том и беда, что он себя так ведет, и я за ним тянусь, — галантничает, и я приседаю. Он про Италию мне рассказывает, а я ему максимум про Астану... Чувствуешь себя не в своей тарелке. Не на своем месте и не в своей жизни.
- Это как все время на каблуках ходить, — задумчиво протянула Зойка. — Коленки не сгибай сильно, спину держи, шею держи, руками не маши, подбородок тяни. И все время хочется тапки надеть.
— Тогда, может, вас накормить ужином? — немедленно предложила подруга, и я поперхнулась на вдохе. — У нас есть отличная говяжья отбивная. Очень сочная и свежая! Она, конечно, одна, но что не сделаешь для дорогого гостя. Хотите поджарю?
— Вы о той самой замороженной говядине, которую я вместо льда прижимаю к лицу? — насмешливо уточнил Соверен.
— Так вы уже знакомы с нашей отбивной… — разочарованно протянула цветочная фея.
Они сыпали метафорами и переругивались, а я сидела как на иголках, подгадывая удачный момент, чтобы дать деру и забыть об очередной свадебной неудаче, как о страшном сне.
— Пожалуй, мне пора, — встряла я.
— Вы совершенно правы, госпожа Астор, — согласилась маман, — вам пора. А ты не смей ее провожать, сиди и жуй рыбку! Не для того я три часа стояла у очага, что бы ты оставлял еду на тарелке.
— Тебе необходимы хорошие связи, — наставляла она великовозрастное чадо. — И если невеста хочет позаботиться о семейном благополучии, то обязана представить тебя господину Гарду. С такими знакомствами ты в два счета начнешь руководить музеем. Кто, если не ты? Правда, госпожа Астор?
Тут она взяла розовый платок в белую клетку и принялась заботливо вытирать масляные губы своему отчаянному карьеристу…
— Согласись, что они великолепны, — словно не слыша нарочитого брюзжания, тихо вымолвил Соверен.
— Ты хочешь со мной обсудить эту... к-хм... великолепную деталь? — потрясенно покосилась я на Гарда и указала чахлой гвоздичкой в район ног статуи.
— Небесный воин ими и прославился.
— Шовинизм процветает, — насмешливо фыркнула я.
— Я про уши. — Маг бросил на меня странный взгляд. — А ты?
— И я о них! — мгновенно нашлась я.
— Лаэрли, — в голосе Соверена прозвучало восхищение, — ты что же, меня отчитываешь?
— Как вы могли подумать, что обычная нимфа решится отчитать хозяина острова Тэгу? — фальшиво охнула в ответ. — Я просто высказываю свою гражданскую позицию! Между прочим, я плачу в городскую казну налоги не для того, чтобы ломать лодыжки посреди центральной площади…
В запале я переместила вес на травмированную ногу и, охнув, скривилась от резкой боли.
— Господи, женщина, какая же ты сложная!
— Лаэрли, стесняюсь спросить, зачем ты разуваешься? — осторожно спросил Соверен.
Ледяные камни неприятно студили ступни. Лодыжка ныла, и эта неуместная, неприятная боль ужасно злила.
— Вы спрашиваете, зачем? — тихо повторила я… и сорвалась на единственного близстоящего мужика, из-за которого и погнала по проклятущему пути «девичьего позора», чтобы в итоге оконфузиться:
— За тем, что из-за вас я сломала каблук и потянула лодыжку! Знаете, что такое для манекенщицы остаться на неделю хромой? Путь к нищей старости! Если я закончу жизнь в холодном бараке на острове Рут, это будет на вашей совести!
— Просто подумай хорошенько, — продолжал соблазнять он, добавив голосу чувственной хрипотцы, словно мошенник на рыночной площади, уговаривающий меня купить медвежонка вместо хомячка. — Все что хочешь. По щелчку пальцев.
— Прямо сейчас? В смысле, немедленно? — процедила я сквозь зубы.
— Если желаешь, — кивнул Гард.
— Подумала! — резко щелкнув пальцами, выпалила я, определенно приведя Соверена в замешательство. — Я очень, очень хочу, чтобы вы, господин Гард, убрались из моего дома. Прямо сейчас, немедленно!
— Позвольте уточнить, ваш жених тоже… нимфа? — сухо спросила Драмлин, видимо, пытаясь найти причину для отказа.
Конечно, прости меня, мама, но я что, дура, чтобы выходить за безответственного, неприспособленного к семейной жизни нимфа? Папа и старший брат не стали исключением из правил. Лицо отца я толком запомнить не успела, а второй — повесил на меня огромный долг и сбежал из Города десяти островов, чуточку забыв вписать в семейное древо имя родной дочери.
– Ты не изменишь себя, она не сможет принять тебя таким…
– Она – моя, – Артур прерывает речь рыцаря, во взгляде короля – одержимость.
– Почему ты не сказал ей, что каждый твой бой, каждая война – ради нее? – сэр Кай никогда не вмешивался в эти отношения. Но сейчас он не смолчит.
– Я не Ланс, не умею складно говорить, – Артур опускает голову, его рука ложится на плечо друга. – Да, ты прав, я не смогу измениться. Но я умру за нее и буду бороться. Всегда.
– Так скажи ей об этом, – Кай накрывает широкой ладонью руку названого брата, – или отпусти.
Он не тот мужчина, о котором мечтают невинные девы. И я никогда не услышу от него сладких речей. И наши чувства так не похожи на любовь. Так почему же я тогда опускаюсь перед ним на колени и беру его лицо в свои ладони?
И я думаю лишь о том, как мне незаметно выйти из замка. У мужа не нашлось для меня слов, и я тоже не дам ему разъяснений. Позже он все поймет. Я надеюсь, что он вздохнет с облегчением. Пусть в Дал Риаде правит избранный король, и ничто не отвлечет его от важных дел. За чередой великих битв он забудет о наивной королеве и ее глупой любви.
Я не могу ответить на поцелуй. Слезы катятся по щекам. Мне жаль его и нашу дружбу.
– Я не знала, что ты чувствуешь ко мне, – осторожно подбираю слова, чтобы не ранить его. – Я не могу, ты мой друг.
Я не виню его в том, что приговорил меня к казни за измену. Но простить не могу. И теперь я оплакиваю мужчину, которого могла бы полюбить.
Психологов уже больше чем больных, да и тем по большей части нужен психиатр...
Ради прекрасной дамы он будет совершать все подвиги мира. Разве это мне нужно? Разве об этом я просила его?
Всегда есть выбор, что принять – волю богов или зелье.
Млекопитающие по большей части появляются из утробы уже готовыми, как кувшин из печи для обжига: попытайся заново сформовать такой сосуд, и ты его сломаешь или поцарапаешь. Дети же выходят из материнского лона подобные расплавленному стеклу — крути их, вытягивай, придавай форму, делай все, что захочешь. Мы можем вырастить ребенка христианином или буддистом, приверженцем капитализма или социализма, войны или мира.
Лучше быть одной, думает она, чем с кем-то: кто не видит тебя такой, какая ты есть. Лучше вести, чем следовать. Лучше говорить, чем молчать. Лучше открывать двери, чем захлопывать у других перед носом.
Письмо начиналось как любовное, написанное в немного старомодном стиле. В нем говорилось о том, как сильно я отличаюсь от других девушек, о том, какая я особенная, и о том, как Скай меня любит. Он решил написать мне письмо, потому что не знал, что сказать мне в лицо. Все, чего ему хотелось – узнать меня ближе, но на Новый…
Рыболов снимает корону и кладет на стол. Он выходит из зала, в дверях его застает вопрос рыцаря:
– А как же ты? Куда ты пойдешь?
Король вздыхает:
– В реке еще много рыбы.
"Да, я вернулся в профессию, но такое ощущение, что дьяволу душу для этого продал. Вокруг меня одна смерть. Теперь уже реальная. Что ни делаешь, как ни бьешься... Их провозят снова и снова. Снова и снова! И эта девушка... Боже, так на тебя похожая! Господи, ну почему не получилось?! Зачем это всё было, если все равно не получается?! Если всё делаешь, свою душу, блть, отдать хочешь, но попусту! Не берут ее больше, испорченную. Она — умерла".
Мне не нужна его страсть. Нежность – тем более. Я привыкла ненавидеть. Так легче жить.