Тебе нелегко придётся в жизни, если ты не изменишься. Люди не любят сложностей. Или ты сквернословишь, дымишь как паровоз, и всем понятно, что от тебя ждать, или ты мечтательная барышня, которая читает Блока, но никак не все сразу.
«Что вообще за имя такое: Владлен?».
Я размашисто написала ей ответ:
«В СССР популярно было. Это аббревиатура такая: Владимир Ленин. Я сама думала, так детей больше не называют… Может, в честь дедушки?».
Прочитав мой ответ, Алка нахмурилась, а потом вновь застрочила:
«Так, не поняла! Его дедушка Ленин что ли?».
Мне пришлось пару раз перечитать Алкин вопрос.
– Ты дура что ли? – чересчур громко вопросила я. В это время остальные одногруппники что-то усиленно строчили в тишине.
Мы сидим в белой, залитой светом кухне в маленькой современной квартире, которую снимает Луиза. Курим сигареты возле окна, весеннее солнце припекает сквозь стекло. Мы скурили вместе сотни сигарет, выпили литры вина, разговаривали, слушали музыку и трахались с такой страстью, как будто бы от этого зависела чья-то жизнь. Моя жизнь.
Мы ежедневно открываем в себе старые миры и поддерживаем их при жизни или уничтожаем в холоде ненависти. Мы свои собственные судьи и палачи. Снимаем обвинения или приговариваем к смерти. То, что приходит снаружи, не имеет решающего влияния на нашу судьбу.
Боже, где те времена, когда действительно можно было заарканить состоятельного мужчину на ребенка!
Люблю зловредность Луизы. Без этого я бы ослеп и впал в колыбельный паралич. Она проделывает дырки в моей коробке, остужает мне голову, и, когда надо, дает пинок под зад.
Страдание не облагораживает, но, возможно, гарантирует подлинность нашей человечности.
Даже будучи лицемером, я остаюсь человеком.
Мы не хотим слиться воедино с человеческой массой, мы сохраняем индивидуальность даже ценой одиночества.
Если я сукин сын, то я человеческий сукин сын, а не бесформенная толпа
Мы медленно прогуливаемся под стенами во дворе Замка, фотографируем каждый камень и дыру в земле, любое дерьмо - совсем как китайские туристы!
Дети должны иметь доступ к разнообразной информации. Жесткие эмоциональные фильтры формируют психически отсталые личности.
Жизнь - страшная штука, а по отдельным дьявольским намекам, доходящим до нас из пучины неведомого, мы можем догадываться, что на самом деле все обстоит в тысячи раз хуже.
Среди людей любой профессии талантливых меньше половины.
Как гласит старинная народная мудрость: чтобы убедиться, спишь ты или нет, ущипни себя за нос. Но неужели и вправду был такой случай, чтобы некто заснул, во сне решил ущипнуть себя за нос - и на тебе, проснулся?
У идолов много имен; чаще всего это имя женщины, иногда страсть, а вот добродетель – не часто.
Воды того бассейна, куда собираются события нашей жизни и который мы называем своим прошлым, не часто волнуются, пусть они и горьки на вкус.
лучше путешествовать по неприятной стране, чем безвылазно просидеть всю жизнь в райском уголке.
Слабые! Да, женщины стали слабыми, потому что слабость имеет привлекательность в глазах мужчин.
Потеряв веру в женщину, человек утрачивает и веру в бога…
Провидение не может злее подшутить над женщиной, нежели дать ей красоту и не дать при этом острого ума и сильного характера.
В ателье они часто ездили вместе – Сташек любил бывать в городе с мамой, с ней в знакомых пространствах всегда открывалось что-то игровое.
Наглядеться не мог. Не мог насмотреться на маму своего детства. На её тонкую фигуру, насмешливую пластику, юмор жестикуляции. И говорил себе, что мамин твист на их кухне в Нововязниках был ещё лучше, ещё талантливей! Каким очаровательным согласованным зигзагом двигались её ноги, руки, всё тело. Как она учила: «ступни параллельно и скользят вправо-влево: раз-разраз-раз! Сначала ввинчиваешься пятками в пол… так… так, а локти ходят поршнями вокруг тела… Попу отклячить – не бойся быть смешным, люди обожают клоунов! А теперь на носочках, колени согнуты-и-и-и… па-а-шёл: ти-ра-рам-тарам, туру-ру-рум-ту-рум… ти-ра-ра-рара-пум-тира-тира-ра-ра-а-а!»
Купив магазинные платье или блузку, мама говорила: «возьмём за основу». После чего ехала в Мстёру – там была знаменитая кружевная фабрика, а при ней магазин, где продавались кружева на воротнички и обшлага: нежные, невесомо связанные между собой звёздочка-ми-розочками-листиками, – снежинчатого вида чудеса. (Когда, много лет спустя, Стаху приходилось наблюдать биологические структуры под микроскопом, первым делом в его памяти всплывали кружева на горловинах, лифах и обшлагах маминых платьев.)
Они почти не разговаривали, будто, завершив историю вражды и чуть ли не еженедельных драк, исчерпали некий понятный и простой период жизни и пока лишь искоса разглядывали, примеривались, присматривались один к другому. Однако ни с кем из одноклассников, ни с кем из дворовых приятелей Стах не чувствовал себя так надёжно и спокойно, как сейчас, с этим долговязым и грубоватым цыганом, вчерашним заклятым врагом.