Прошлое - это хлам, тяжелый груз тайн и обид, так зачем вытаскивать его на свет божий?
Лучшее - враг хорошего...
— Пакость какая!..
— Почему? Только потому, что он открыто показывал то, чего разум не хотел признавать? Мы можем узнать о смерти только через смерть кого-то другого, из книг или из фильмов. Наша собственная смерть пугает нас до такой степени, что мы пытаемся отдалить ее с помощью тысячи ухищрений: макияжа, кремов, лифтинга, силикона… Фрагонар отвергал подобное лицемерие. Он ставил нас лицом к лицу с нашей собственной природой, с тем, чем мы по сути являемся: существами из плоти и крови. Наружность — это ложная видимость, обманка, за которой скрываются страдание, болезнь, смерть. Насколько я знаю, с помощью пластической хирургии еще ни разу не удавалось вылечить рак или язву. Анатом обнажает суть своей работы, срывает с нее покров тайны. Лично я не вижу в этом ничего отвратительного.
— Эти куклы, которые кажутся тебе уродливыми, — лишь отражение душевного хаоса их создателя. Спроси у любого сумасшедшего, сумасшедший ли он, — и конечно, он ответит, что нет. Наш убийца обладает своей собственной системой ценностей, своими собственными представлениями о добре и зле. Откуда ты знаешь — может быть, эти куклы ему кажутся воплощением истинной красоты? Джеффри Лайонел Дамер по прозвищу «Милуокский монстр», или «Каннибал из Милуоки», съел внутренние органы полутора десятков человек, а останками украсил каминную доску, потому что считал их чем-то вроде охотничьих трофеев. Он говорил, что они «роскошны и великолепны». Не забывай о том, что кошачьи скелеты, найденные внутри кукол, были только началом работы, которая поглотила убийцу на многие месяцы, — постепенно он переходил к животным со все более сложным строением. Кто поручится, что это не величайший гений в области таксидермии? Если обладаешь рвением, книжными познаниями, долгим опытом работы — рано или поздно достигнешь своей цели…
Ответы падали, словно ритмичные удары гильотины.
Окипета и Келайно — гарпии, отвратительные существа — полуженщины-полуптицы, пожиравшие смертных и похищавшие их детей. Сами — бессмертные.
Тетис — сирена, чье чарующее пение было погибелью для моряков, из-за него разбивавшихся о скалы. Бессмертная.
Эскулап — врачеватель, сын Аполлона и Корониды. Смертный.
Ликаон — правитель Аркадии, предложивший верховному богу Зевсу жаркое из плоти собственного сына и за это понесший жестокую кару. Смертный.
Сизиф — правитель Коринфа, осужденный богами вечно вкатывать на гору тяжелый камень, который сразу же скатывается вниз. Смертный.
бабёныш-ягёныш
...неправдой далеко уйдешь,да назад не воротишься и друзей потеряешь...
кияшечка ты моя!
Женская логика, - подумал Сэм. - Всё будет хорошо, потому что должно быть хорошо. Проблема в том, что реальная жизнь намного сложнее, и плевать она хотела на бумажки.
С точки зрения Ваймса, лорд Ржав был опасным недоумком, но в том-то и заключалосьпроблема- обладал невероятной, хоть и самоубийственной отвагой. Ничего страшного, если бы не гибельнесчастныхидиотов, которые следовали за ним в бой.
Взрослые и самостоятельные мальчики почему-то почти всегда нервничают, когда родные, особенно мамы, пытаются заглянуть в их личную жизнь.
"— Проблема в том, — сказал задумчиво Коппирниг, — что мы слишком много думали."
Всему свое время… Время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное. Время убивать и время врачевать, время молчать и время говорить. Время искать и время терять, время любить и время ненавидеть; время войне и время миру». Всему свое время.
С ПИСАТЕЛЯМИ ПРОБЛЕМА.
Если то , что писатель написал , издается и расходится во множестве экземпляров, писатель считает себя великим. Если то, что писатель написал, издается и продается средне, писатель считает себя великим. Если то, что писатель написал, издается и расходится очень слабо, писатель считает себя великим. Если то, что писатель написал, вообще не издается и у него нет денег, чтобы напечатать это самому, он считает себя истинно великим.
«Где начинается власть, – восклицал «Голос труда», – там кончается революция!»
Синдикалисты обвиняли государство, что оно предало рабочий класс в промышленности, подавив рабочий контроль в пользу таких капиталистических штучек, как единоличное управление, трудовая дисциплина и использование «буржуазных» инженеров и техников. За то, что пренебрегли заводскими комитетами – «любимым ребенком великой пролетарской революции» – ради таких «мертвых организаций», как профсоюзы, за то, что, заменив декретами и бюрократией промышленную демократию, руководство большевиков создало монстра «госкапитализма», бюрократического бегемота, которого словно в насмешку называют «социализмом». Этих злобных близнецов политической диктатуры и «государственного капитализма» можно устранить только «немедленной и радикальной революцией» – силами самих рабочих.
Обвинение в том, что партия большевиков создала «госкапитализм», а не пролетарский социализм, стало главной темой в анархистской критике советского режима.
Когда Махно встал, собираясь прощаться, Кропоткин добавил: «Вы должны помнить, дорогой товарищ, что наша борьба не знает сентиментальности".
Даже те анархисты, которых он встречал в Москве – Боровой, Рощин, Гордин, Сандомирский и другие, – произвели на него впечатление людей книги, а не действия; какое бы уважение ни вызывали их человеческие качества и знания, казалось, они загипнотизированы своими же собственными словами и резолюциями и лишены воли бороться за свои идеалы.
В настоящее время ею руководят не советы, а партийные комитеты… Если существующая ситуация будет продолжаться, само слово «социализм» превратится в ругательство, что случилось с лозунгом «равенство» через сорок лет после правления якобинцев».
«Продолжим борьбу, – заявил Григорий Максимов, – и нашим лозунгом будет: «Революция мертва! Да здравствует революция!»
Съезд, на котором было положено начало анархо-синдикалистскому Интернационалу, сосредоточил внимание на смысле большевистской революции, который она имела для рабочих. Делегаты сочли ее событием огромной важности, поскольку она ярко высветила разницу между государственным социализмом, неминуемо ведущим к угнетению рабочего класса, и революционным синдикализмом, который обеспечивает свободу и дает массам уверенность в своих силах.
...как учили Бакунин и Прудон, социализм без свободы – это худшая форма рабства.
Поскольку все ее будущее зависело от умения использовать других людей в своих интересах, она не могла допустить, чтобы кто-либо проделывал нечто подобное с ней.
Образованный человек может бежать от тревог жизни, находя утешение в книгах, музыке или картинах; менее культурный, чье существование зачастую более тяжко и бесцветно, должен видеть свою мечту во плоти.