Интересно, если мужика как следует выбесить, он от злости скажет что-нибудь полезное? На допросах срабатывало. Главное — не передавить.
я не зря пятьдесят лет отпахала бабой в мужском коллективе. Помимо профессиональной зубастости отточила еще один важный навык: не пытаться самой лезть туда, куда можно отправить мужчину.
Как раз после того момента, когда ты говоришь себе " не могу" и можно выяснить то, что ты по настоящему можешь.
« Его ладонь - это кнопка эвакуации. И я точно знаю, что она сработает. Поэтому позволяю себе плавиться, ища границу возможностей тела.
Мне б такую кнопку навсегда.
Кнопку эвакуации. Когда возможности уже на грани. »
- Я правильно понимаю, что ты хочешь убить бывшего друга ещё раз? Друг, в свою очередь хочет убить тебя? Бывшая невеста хочет убить друга, а Игорёк тебя и друга? - уточнила я. - И вы все вместе, дружно, включая тебя, хотите убить меня? И только я одна за мирное урегулирование конфликтов?
— Все остальное — твое личное дело.
— Это личное дело касается «чести мундира», — напомнил, прищурив серые колючие глаза, Егор.
Уколов хмыкнул и жестко проговорил:
— Не спорю. Однако честь — понятие неслужебное. Вот и занимайся ею во внеслужебное время.
– Оккупация – вещь очень неприятная, можете мне поверить. Оккупация – когда ботинки захватчиков маршируют по праху превращенных в ничто городов… Оккупация – это смерть, которая повсюду. Оккупация – это когда за прямой взгляд вас расстреливают, когда за те слова, что мы слышали в исполнении уважаемого журналиста уничтожают всех присутствующих…
проигравшим выглядит тот, кто не сдержался. Тот, кто показал, что его задели. Тот, кто показал какие-то искренние эмоции.
Ру'Рар с радостью назначил себя в патрулирование. Хорошо всё-таки быть маршалом, сам пожелал – сам себе приказал. И сам выполнил. Не жизнь, а сплошное удовольствие.
Почему родители говорят, что дети несут радость, но при этом страдают и плачутся, что отпрыски – существа невозможные?
Что, мам, любовь прошла? Завяли помидоры? Ботинки жмут и нам не по пути
Как здорово, когда тебя гладят по шерсти, а не против. Как приятно, когда кто-то способен понять и оценить то, что ты еще сам не оценил.
Ругать нужно, когда хочешь,что бы человек подчинился.... А если хочешь, чтобы человек рос и двигался вперед- его нужно поддержать.
Квентин всегда так поступает, пишет ли он о сексе или о насилии, сочиняет ли комедию или любовную историю, – он точно знает, что ему нужно. Этого можно бояться, это может смущать, ставить в неудобное положение и в итоге превратиться в полную неразбериху – но такова сама жизнь....
Только Тарантино знает, что произойдет дальше. “Всегда ли будет так? Конечно же, нет, – делает вывод Тарантино. – Если я могу что-то гарантировать, то я хотел бы гарантировать это. Я не говорю о творческом подъеме или его отсутствии, о том, чтобы быть в моде сегодня, а завтра нет. Это —жизнь. Я снял 22 фильма. И я думаю о карьере на всю жизнь. Теперь я знаю, что такое вдохновение и его отсутствие, когда у меня что-то получается, а когда нет, я знаю, что могу снимать фильмы всю жизнь...”
Люди привыкли разделять людей на черных и белых, плохих и хороших, это—свет, а это – тьма. Квентин занимается пограничной зоной, и поэтому вы чувствуете себя несколько неуютно, вы заинтригованы. Это отвратительные люди, бандиты, которые убивают людей или грабят, но интересными их делает то, что, идя на дело, они разговаривают о массаже ног. Ли Страсберг учил тому, что вам, актеру, нужно взять персонаж и вложить в него частицу своей души. Не нужно создавать образ общими штрихами. Чем больше вы вложите в героя от себя, тем масштабнее, характернее он будет.
Принимая приз, Тарантино произнес речь, которой заставил замолчать своих критиков. “Я никогда не ожидал получить что-либо на каком-либо фестивале от жюри, потому что я не снимаю фильмов, объединяющих людей. Обычно я делаю фильмы, которые сеют вражду” (Золотая пальмовая ветвь 1994 г.).
"Когда я сажусь писать, то разрешаю фильму развернуться у меня перед глазами. Иногда это не особенно хорошо получается, иногда приходится заглядывать в самые потаенные уголки собственного мозга, и в этом вся прелесть писательства, от этого получаешь удовольствие.... Откуда это идет? Понятия не имею. Я по-настоящему нормальный положительный парень. Эта дрянь выплескивается у меня из головы. Существует два варианта творчества – можно подвергнуть себя самого цензуре или пойти дальше по этой дорожке и посмотреть, что из этого получится, я предпочитаю идти дальше" (Тарантино).
“Такое впечатление, что единственной дурной привычкой американцев стало убивать кого-нибудь в дороге, – пишет “Нью-Йорк мэгэзин”. — Два фильма о юных влюбленных в бегах подводят нас к любопытному предположению, что для того чтобы доказать, что ты в Америке человек, нужно кого-нибудь замочить”.
Умение создавать интересные эпизодические персонажи вообще кажется одной из сильных сторон мастерства Тарантино. “К каждому эпизодическому персонажу он относится как к приглашенной звезде”, – замечает газета “Нью-Йорк таймс”.
“Я люблю “Город в огне”, и его постер висит у меня дома в рамочке. Это потрясающий фильм. Я краду из каждого фильма. Я краду из каждого отдельного фильма, который когда-либо снимали. Мне это нравится. Если в моих фильмах что-то есть, то это то, что я беру отсюда и отсюда и смешиваю все вместе. Если людям это не нравится, тогда – непробиваемые тупицы – пусть не ходят и не смотрят, хорошо? Я ворую отовсюду. Великие художники воруют, а не отдают дань уважения” (Тарантино).
Странный, мрачный, остроумный, сложный, милый, удивительный и всегда умеющий увлечь вас в еще неизведанные дали, Квентин, кажется, обладает умением проникать в души своих персонажей. Если бы я так хорошо не знал его, я бы сказал, что он – наркоман.
— Люди ведут себя по свински, особенно если в их мир попадает девчонка типа меня. Им сразу нужно унизить меня, чтобы показать свое, как им кажется, превосходство. Я понимаю, что на мне лежит позорное клеймо, но не понимаю, почему они так лезут из кожи вон, чтобы выбесить меня. Я ни с кем не общаюсь, не перехожу им дорогу. Я предпочитаю быть наедине с собой, если мне позволяют.
- И много ещё у тебя секретов? - неприятно кольнуло в боку.
- Много, - вздохнул колобок. - Но всё на пользу тебе, всё на пользу! Мы же с тобой как соль и сахар, как дрожжи и мука, как сусеки и метёлка, как... короче, повязаны на века!
- Козёл был! - припечатала она.
- Оборотень?
- Нет, по жизни козёл!