Жизнь- устойчивое неравновесие.
Когда между собакой и кошкой вдруг возникает дружба, то это не иначе как союз против повара.
Губы Тинары задергались , она всхлипнула , сжала руки в кулаки и прокричала:
-Смогу! Вот увидите, смогу! Всем назло!- Резко развернувшись, сестра кинулась в ночной сад.
-Н-да,- прокомментировала я , глядя вслед убегающей сестре.- Упрямство у нас черта семейная...
Когда что-то ищешь, чаще всего находишь это прямо перед собой.
"Для человека его дело - что почва для дерева. Убери почву - дерево засохнет. Отыми у нас дело - враз скрючимся..."
Черт побери, не смей перебивать, когда я занимаюсь добродетельной самокритикой!
Некоторые сами роют себе яму, прыгают в нее , а потом упрекают оставшихся наверху за то, что те их вовремя не остановили.
Не то чтобы мне хотелось ребенка, совсем нет. Просто когда смотришь на чужие счастливые семьи, волей-неволей ощущаешь себя чем-то обделенной.
Иногда видишь то, чего на самом деле нет, а бывает, упускаешь то, что прямо перед тобой.
в этом мире даже Макдональдсов нет. Отсталые люди...
В связи с вопросом об искусственности литературных языков нельзя не вспомнить знаменитый трактат Данте Алигьери «О народном красноречии» (1303–1305). В нем автор сравнивает между собой 14 итальянских диалектов и приходит к выводу, что самый красивый из них – болонский (разумеется, это чисто эстетическая оценка, с которой вполне можно было бы и не согласиться), но немедленно отмечает, что не следует считать именно этот вариант кандидатом на роль правильного единого итальянского языка. Напротив, он предлагает пользоваться volgare illustre, «блистательным народным языком», который в определенных пропорциях сочетает в себе черты разных диалектов. Правда, сам Данте в поэтическом творчестве склонялся к своему родному флорентийскому диалекту, так что теория и практика у него несколько расходятся. А его «Божественная комедия» снискала такую популярность, что в конечном итоге именно флорентийский диалект и лег в основу современного итальянского литературного языка.
Живет она в безопасном районе, но рисковать незачем. Как говаривала ее покойная мать, дерьмо может всплыть везде.
Во Франции так дождь и не пляшет — он там изысканно льет, будто строго по нотам, будто боясь ненароком сфальшивить, не в ту тональность попасть… А русский дождь — он такой. Лупит и лупит от души, и не боится ничегошеньки…
Как можно сказать "нет" тому, кого твоё естество уже мыслено облизало с головы до ног?
Логика... родименькая... где же ты? Снова хлопнула дверью?
Я положила голову ему на плечо, а он взял мою руку. Мы ни о чем не говорили, боясь спугнуть, расплескать свое счастье.
Конечно, когда-то меня веселила такая игра. Управлять людьми, словно игрушками, унижать и подчинять, ломать и насиловать. Для молодого инкуба это как глоток чего-то нового, возможность почувствовать свое превосходство. Но я давно пережил этот момент. Сейчас нет необходимости доказывать свою власть — я уже и так хозяин
- Но я не могу убить человека только потому, что меня об этом попросили!
- Почему же? Куда девались твои хорошие манеры?
За время своего существования человечество выработало всего три способа достижения бессмертия: дети - самый распространенный, религия - самый респектабельный и искусство - самый изысканный.
Разделенные событиями, тысячами километров и миль, мы оставались вместе. Это самое мучительное на свете: вместе и врозь.
Почему врачи пишут так непонятно? Чтобы не отвечать, если кто-нибудь умрет? – спросил он. – Нет. Для этого существуют другие уловки. Например, посылать на консультацию к специалистам!
Правило довольно простое: понимаешь, что не сможешь или пока под вопросом – не говори ничего. Не сотрясай воздух.
Антропологический и этический вакуум вполне могут оказаться последствиями нейробиологических открытий.
Это опасная ситуация. Возможен сценарий, при котором, задолго до того, как нейробиологи и философы смогут сойтись на общей почве (к примеру, относительно природы самости, свободы воли, взаимоотношения ума и мозга или того, что делает человека человеком), вульгарный материализм укрепит свои позиции.
«Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. Уильям Теккерей»
У вас нет никакой причины терпеть боль.
– Что у нас плохого? – поинтересовалась я, принимаясь за пиццу.
– Ну… – Он потер уголок брови. – Знаешь, я бы не сказал, что плохое. Но и слишком хорошим не назвать.
– Да ну? – неопределенно хмыкнула я, уплетая смачный кусок. Все же знает Олег, чем меня задобрить с утра. И надо отдать ему должное, никогда плохих продуктов не привозит. Не будь напарником – вышла бы замуж. И плевать, что он еще не сделал предложения.
– Это да, – не остался он в долгу и потрепал подошедшего к ноге Нешку. – Так уж вышло, что в Одессе, кроме удовлетворения любимой тетушки, я удовлетворял еще кое-кого.
Я даже позабыла о еде и подозрительно посмотрела на Олега.
– Это еще что за разврат?