— Человеку всегда невероятно трудно поверить, что тот, кого он знал милым ребенком, вырос в злобную дрянь.
- Нужно поменять телек, этот излишне злобен.
– Замужем? – уточнил он на всякий случай.
Я лишь кивнула.
– Любишь или верность хранишь? – сочувствуя самому себе, протянул он.
– Когда есть первое, второе получается само собой.
«Приехали, — подумал он с горькой иронией, — уборщица — единственный человек в этом городе, к которому я не питаю сильной неприязни и от которого не стремлюсь сбежать на край света»
" Чиклин сказал, что вчера вечером близ северного пикета на самом деле было отрыто сто пустых гробов; два из них он забрал для девочки — в одном гробу сделал ей постель на будущее время, когда она станет спать без его живота, а другой подарил ей для игрушек и всякого детского хозяйства: пусть она тоже имеет свой красный уголок.
— Дядя, это буржуи были? — заинтересовалась девочка, державшаяся за Чиклина.
— Нет, дочка, — ответил Чиклин. — Они живут в соломенных избушках, сеют хлеб и едят с нами пополам.
Девочка поглядела наверх, на все старые лица людей.
— А зачем им тогда гробы? Умирать должны одни буржуи, а бедные нет!
Землекопы промолчали, еще не сознавая данных, чтобы говорить.
— И один был голый! — произнесла девочка. — Одежду всегда отбирают, когда людей не жалко, чтоб она осталась. Моя мама тоже голая лежит.
— Ты права, дочка, на все сто процентов, — решил Сафронов. — Два кулака от нас сейчас удалились.
— Убей их пойди! — сказала девочка.
— Не разрешается, дочка: две личности — это не класс...
— Это один да еще один, — сочла девочка.
— А в целости их было мало, — пожалел Сафронов. — Мы же, согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс, чтобы весь пролетариат и батрачье сословие осиротели от врагов!
— А с кем останетесь?
— С задачами, с твердой линией дальнейших мероприятий, понимаешь что?
— Да, — ответила девочка. — Это значит плохих людей всех убивать, а то хороших очень мало.
— Ты вполне классовое поколение, — обрадовался Сафронов, — ты с четкостью сознаешь все отношения, хотя сама еще малолеток. Это монархизму люди без разбору требовались для войны, а нам только один класс дорог, да мы и класс свой будем скоро чистить от несознательного элемента."
Иногда одно слово может прозвучать теплее, чем множество слов.
Шмулик, не бежи так быстро! - Кричала тетушка. - А то, не дай бог, догонишь свой инфаркт!
- Если бы мне предложили выбрать ему смерть, я убивала бы его медленно-медленно. Раздробила бы каждую косточку в теле. Отрезала бы от него по кусочку и скармливала бы ему же. Несколько дней. Или недель. Пила бы по глотку его кровь... Но это - мечты. Опасные мечты, потому что каждая лишняя минута жизни для него - это шанс нанести ответный удар. Поэтому я убью его быстро. Убью, удостоверюсь, что это он, отрежу ухо, сожгу тело и развею пепел, чтобы знать наверняка, что он уже не восстанет из мертвых.
- А зачем отрезать ухо?
- На память, конечно. Я сентиментальна...
Ценю вашу веру в мои криминальные способности.
Кроме того, вам у Бурра совсем не место, его дом пользуется дурной славой, он сдает комнаты таким особам… — Но, почувствовав ее смущение, он поспешил прибавить: — Впрочем, можно остаться честной везде; в этом даже еще больше заслуги, если человек не богат.
- Готов? - спросила она, крутанув барабан.
Келл посмотрел сквозь ворота на замок.
-Нет.
Лайла весело усмехнулась:
-Это хорошо. Тот, кто думает, что готов, всегда погибает.
– Я не пью. Мне семнадцать.
– И? Мне девятнадцать.
– Мама говорит, что до моего совершеннолетия она имеет право меня убить. – Она всегда говорит, чтобы я все сваливала на нее в щекотливой ситуации. Пока срабатывает.
Ну да, если людям не приходит ничего путного на ум, они цитируют Далай Ламу, тому-то всегда приходило.
Не балы, но дискотеки, не спектакли, но компьютерные игры, не разговор о новом рысаке в кабинете папаши, а разговоры о мобильниках и плеерах, или оболванивание у телевизора… А всюду — в школе, в семье, в обществе, в журналах, в газетах, по радио, по телевидению — идёт травля тестами. Тесты и тестирование — вот «насущная» проблема, которая поглощает всё остальное время. Когда же говорить о душе, о смысле жизни, о совести, о любви, о сострадании, о Родине? Когда же обсуждать горизонты науки?
На самом деле Яффа до сих пор оккупирована военными
- Сейчас приедем в посольство, - сказал ей Генрих, - попросим водки. Стопку. Или сразу графинчик. Да?
- Угу. Потом позовём медведей.
- Зачем медведей?
- А зачем - водку? Я её терпеть не могу.
Нас поведёт сильнейший.
Его выжженное сердце все-таки умеет еще любить.
– Ну что, пациент, вы действительно страдаете нерешительностью? – И да, и нет, доктор.
-Янссен, когда строите дедуктивные выводы, не подмениваете достоверности собственными заключениями. В таких случаях вы подсознательно отсекаете другие варианты.
Достаточно того, что любую свою болезнь с перепоя они приписывают мне, но пить при этом всё равно не бросают.
Есть только вера и упрямство. Много-много упрямства. Самая страшная война – это война с самим собой. Каждый день. Стоит один раз остановиться, потерять волю – и все, конец.
В жизни нет смысла, если не можешь хотя бы иногда жить.
"В нашем мире слишком много вражды и войн между представителями разных религий. Именно поэтому важно развивать такой аспект философского интеллекта, как терпимость к тем, чья вера отличается от нашей. Мы должны понимать, что всех нас интересуют вопросы жизни и смерти, и с уважением относиться к праву каждого человека иметь свою жизненную философию"©
Да я бы и до луны на велике доехал бы! Жаль, что таких великов нет...