– Это очень тяжело…
– Что именно?
– Ваша работа. Если каждый раз вам приходится выслушивать признания, которые выдираются из души и памяти с кровью, то это очень трудно.
Когда человек, сраженный горем, начинает говорить о своей беде, описывать ее обычными словами, значит, он уже смирился. На смену отчаянию, почти физическому ощущению своей муки постепенно приходит душевная боль, жестокое раздумье.
И сила человеческого духа как раз тем и определяется, кто кого победит: страх животного или разум человека.
Жизнь умеет разбивать наши сердца и наши семьи, но любовь никуда не уходит.
– Не глупи! Ты отличный врач. У тебя холодная голова! В скорой помощи, да и в любой экстренной ситуации, это важнее. Пожалеть и утешить можно потом, когда все пришито, кровь остановлена, а пациент пришел в себя и ноет, чтобы ему вкололи еще одну дозу обезболивающего.
- Я заказал ужин, - зачем-то сообщает он.
- Поздравляю, - мрачно отвечает Аня. - А я принесла тебе перекусить. С пола есть будешь? Или помыть?
- Смотря что есть, - задумчиво тянет Игорь, рассматривая соблазнительную попу, обтянутую джинсовыми шортами.
- Ну как что. "Манго из-под диванго"! Мое новое фирменное блюдо. Почти без пыли!
– Ты хотя бы страницу написал?
– Твое отсутствие веры в меня поражает. Я написал целую главу!
Ее сердце стучит в унисон с моим, и в этот момент мне море по колено. И я, так же, как и моя жена счастлив, что не чую под собой ног. Хотя счастлив – это не совсем то. Я благодарен судьбе и небесам. Благодарен за этот выигрышный билет, который мне удалось вытянуть.
Вседозволенность никогда до добра не доводит.
– Угу, – вздохнула Марель. – Когда сын – золотце, то мать обязательно дракон! Чтобы это золотце беречь!
– А невестка тогда кто?.. – осторожно спросила я, хотя и поклялась не вмешиваться.
– Разбойник, который пришел сразиться с драконом и забрать себе все золото, конечно. Но дракон не так-то прост…
– И выживает сильнейший! – радостно провозгласила Сарочка.
На земле сменялись века и эпохи, а в космосе длился все тот же беспредельно долгий миг.
Он обращался со мной как с хрупкой вазой, часто носил на руках, хотя я и возражала. Мы много играли в приставку, общались, иногда прогуливались. По вечерам целовались…
Запахло жареным - вали, просачивайся сквозь пальцы, пусть моргнут - а тебя уже след простыл.
Разве в человеке главное — имя?
- Мы были в Московии. Так вот. Там всегда так побеждают врагов.
- Как "так"?
- Ну... Заманивают врагов к себе, а сами прячутся в Сибирь.
- И что?
- И, когда враги отвернутся, из Сибири на них ка-а-ак прыгнут!
Любить - не значит страдать. Быть любимой - не значит постоянно плакать. А быть счастливой - это прежде всего безмерно любить себя, так сильно, как тебя не полюбит ни один мужчина.
– Когда сердишься или смеёшься – не до лишних мыслей и не до паники. Ты держишься хорошо, но не верю я, что не сорвёшься. Это пока еще не дошло, в какой мы заднице.
Всякое разумное существо, ложась спать после тяжелого рабочего дня, рассчитывает проснуться не просто поздно, а очень поздно. Где-нибудь в середине дня, а потом еще полчаса или даже целый час валяться в кровати, медленно перебирая гитарные струны. Ну, может, не гитарные струны, а, скажем, страницы любимой прикроватной книги, которую можно и не открывать вовсе – и так почти наизусть знаешь. Вариантов на самом деле множество. Но варианта «резко вскочить от грохота, громких нецензурных криков и злобного басовитого чириканья всего через три часа, после того, как заснул» среди них нет даже у самых ненормальных представителей так называемых разумных существ. И тем не менее мне пришлось просыпаться именно таким образом.
Не нужно думать, что человечеству будет легко. Оно должно всё время ходить в шаге от пропасти, прокладывать путь между безднами, потому что путь человечества — это путь между безднами. Человек — это вызов бездне.
ни одна крепость не сможет гарантировать безопасность тем, кто одержимо жаждет свободы
- Иди работай! - покраснев, рыкнула Вика. - Между прочим, рабочий день давно начался. И руки фу от моей собственности!
- Крепостное право отменили в 1861 году, - прощебетала Шелестова у меня над ухом. - Мы с тех пор все свои собственные. Да, Харитон Юрьевич?
И какой может быть мир без зимы, мир без снежков и снеговиков, без вкусных сосулек и заснеженных перчаток, мир без белых следов и рыжей шубки, без колготок, которые сушатся на батарее, без заледеневшего стекла? Как может не быть зимы?
– Мам . – Не знаю, как в три буквы может вместиться столько подросткового снисхождения. – Все нормально .
Чудовище пристально посмотрело на нее своими темно-синими глазами. Затем спросило:
– Могу ли я надеяться, что со временем… когда вы привыкнете… Есть ли надежда, что однажды вы полюбите меня?
Белль наклонилась и прошептала:
– Мне кажется, я уже вас люблю.
На безрыбье и сам раком станешь.