Пойдя в школу, я узнал, во-первых, что некоторые люди глупы, а во-вторых, — что среди этих глупцов встречаются настоящие идиоты. Я был еще слишком маленьким, чтобы понимать, что у людей вежливых и благовоспитанных принято вести себя так, будто разделения людей на умных и глупых не существует...
Maybe however much you’ve loved someone, that’s how much you can hate. It’s like a pocket turned inside out.
It stands to reason that the opposite should be true, too.
– Простите мне мою дерзость, мэм, но я знаю, каково это. Ослепнуть от горя, ненавидеть вселенную за то, что она продолжает жить, когда мой мир погиб. Тут ничем не поможешь, но имейте в виду, что вы всегда можете поговорить со мной.
Раз за разом вспоминая прошедшее, вновь и вновь прогоняя, будто бы непреднамеренно, те часы перед глазами. Вспоминал, вспоминал до деталей, вспоминал до запахов, цветов и ощущений. Каждый миг. Каждую секунду. А потом, когда боль и тоска становились настолько нестерпимыми, что хотелось физически перестать существовать, обрывал себя на мыслях. Откровенно говоря, уже и не мог понять: сами ли воспоминания лезут в мою голову, или я собственноручно и перманентно стараюсь себя ими добить.
Я ответил, что я и есть еврей, вскоре оставлю Польшу и направлюсь жить в Иерусалим. Ее молодая спутница взглянула на меня своими чистыми глазами, которые вдруг наполнились слезами, и стала мягко выговаривать мне голосом, звенящим, как колокольчики: "Но ведь Он был сладким, таким нежным, как же вы смогли сотворить с Ним такое?" Я, признаюсь, с трудом сдержался, чтобы не ответить ей, что в день и в час Распятия я, так уж случилось, был на приеме у дантиста.
Никогда не высказывайте угрозы, которые вы не готовы исполнить. Более того, никогда никому не угрожайте в принципе.
Необходимо понять, почему вы делаете то, что делаете, и почему другие делают то, что они делают, и вы сразу же вступите на путь успешных преобразований.
Ба-бах! Ох, ети ж твою мать! Падаю на землю (как всегда рекомендуют по телевизору) и осматриваюсь – что там?
Как страшно идти вслед за мечтой, но еще страшнее - не идти за ней.
Что-то я часто на медведе разъезжаю. Так недолго и привыкнуть.
Странные существа люди. Когда они не понимают законов какой-нибудь жизни, она называют эту жизнь сказочной. Человек боится своего прошлого, боится извлекать из него уроки, даже думать о нем опасается. Если бы люди могли, они с удовольствием бы жили без прошлого. Прошлое им мешает, будущее - пугает, настоящее - раздражает. Так вот вы и живете. Смешные...
Довольно просто притворяться совершенно иным человеком с теми, кто ничего не знает о твоем прошлом… Вдали от дома я по меньшей мере успешно изображал полное спокойствие.
Справа от меня сидел отец, постоянно посматривающий на свои часы, а слева —Злая Ведьма Запада, которая беспрерывно ёрзала на стуле. Я пропустила первую пару по вычислительной математике, папа — какую-то очень важную встречу, а моя мачеха из страны Оз? Я уверена, что она пропустила раздачу мозгов.
У меня были книги, новые книги, и пока их хватит, я все что угодно вынесу.
... и не привязывайся к мужчинам, деньгам, иллюзиям и вещам.
- Я - зло, офицер Старлинг?
- Я думаю, что вы - разрушитель. Эти два понятия для меня равнозначны.
- Зло всего лишь разрушительно? Тогда бури - зло, если все так просто, и огонь, да еще и град к тому же. Все то, что агенты страховых компаний валят в одну кучу под рубрикой "Деяния Господни".
- Сознательно совершаемое...
- Я - для собственного удовольствия - коллекционирую рухнувшие церкви. Вы не видели недавно передачу о церкви в Сицилии? Потрясающе! Фасад храма рухнул во время специально заказанной мессы и похоронил под собой шестьдесят пять бабусь. Это зло? Если да, кто же его совершил? Если Он - там, наверху, Он просто наслаждается подобными деяниями, офицер Старлинг. И тиф, и лебеди - от одного творца.
... то, как мы мыслим, непосредственно влияет и на то, как мы существуем.
- А я, когда вырасту, наверно, стану клоуном, - сказал Дилл.
Мы с Джимом от удивления стояли как вкопанные.
- Да, клоуном, - сказал он. - Ничего у меня с людьми не получается, я только и могу, что смеяться до упаду.
- Ты все перепутал, Дилл, - сказал Джим. - Сами клоуны грустные, а вот над ними все смеются.
- Ну и пусть, а я буду другой клоун. Буду стоять посреди арены и смеяться всем в лицо.
И, если верить поговорке XVI века, мужчинам и женщинам, у которых такие глаза, суждено провалиться в его адское логово: "Сероглазых - в Рай, черноглазых - в Чистилище, зеленоглазых - в Ад"
Порой потери заставляют нас совершать безумные поступки.
А ты что, ревнуешь? – поддразнил ее он, решив свести все к шутке.
Конечно, ревнует. Хотя всегда говорит, что не ревнует. Потому что ревность – унизительное чувство. И мелочное. И самое противное, что оно с потрохами отдает тебя во власть другому человеку, который как пить дать не преминет этим воспользоваться.
Только еще вопрос, стоит ли этот другой человек твоей ревности, не говоря уже о любви и других, более серьезных, чувствах…
отец был способный и к тому же из семьи хирургов, а хирург, как там ни верти, до известной степени мясник
– Не так все драматично, – Винс вновь широко улыбнулся и с легким превосходством покосился на меня – мол, нечего паниковать было. – Просто встал неудачно ночью. Свет не включил, вот и наткнулся на тумбочку боком.
– Несомненно, так оно и было, – аптекарь понятливо хмыкнул и отправился обратно к стойке. – Наверное, тумбочку сильно разгневало ваше к ней отношение, так как наткнулись вы на нее явно не один раз. С разбега. И лицом тоже. Впрочем, в нашем районе подобное не редкость. Воздух здесь для мебели, видать, гм, агрессивный.
– Я – Смерть, – медленно проговорил Морозко. – Сейчас, как и в самом начале. Давным-давно я родился в умах людских. Но я родился не один. Когда я впервые посмотрел на звезды, рядом со мной стоял мой брат. Мой близнец. И когда я впервые увидел звезды, он тоже их увидел. <...> У меня было человеческое лицо, – продолжил Морозко, – а у брата была медвежья морда, потому что человек страшится медведя. Это – роль моего брата: он внушает людям страх. Он поглощает их страх, нажирается им и засыпает до той поры, пока снова не ощутит голод. Больше всего он любит неустроенность: войну, мор и ночные пожарища. Но когда-то давно я его связал. Я – Смерть и хранитель порядка вещей. Все проходит передо мной: так уж устроено.
Неужели все, что создает разум, служит лишь тому, чтобы оправдывать его же собственное существование, а прочее не имеет для него никакой цены?