"– А-а-а, убери своего волкодава, – заорал товарищ. Посмотрела я внимательно на пса, да не собака это, а волк, и ноги у меня как-то ватными стали. Тот голову поднял и смотрит на меня желтыми глазами, развернулся и потрусил в наши бескрайние степи. "
— А теперь, Леста, уходи отсюда.
— Гад! — прорычала Саира.
— Пока ты меня не убил? — я усмехнулась.
— Ты спасла мою сестру.
— Так. Стоп. Вот этого благородства не надо, пожалуйста. Аж тошно.
Самое ужасное в домашней работе то, что все сделанное вами за день моментально пачкается, мнется или съедается. И еще, на ниве хозяйства вы убивались в то время, когда остальные члены семьи были на службе. Никто не видел, как жена и мать носилась по квартире с пылесосом, гладила, готовила, стирала… Около шести вечера вы, переворочав гору дел и устав, как раб на плантации, решаете вознаградить себя чашечкой чая, со стоном опускаетесь в кресло, щелкаете пультом, протягиваете руку к кружке и… слышите, как в замочной скважине поворачивается ключ.
"История учит нас одному и только одному: раздавать деньги и вредно и бессмысленно. Бедняки становятся нытиками, оттого что им всего мало, а те, кто раздает деньги, сами становятся неотличимы от этих полунищих нытиков."
Дело не во внешности, и даже не в богатстве, а в отношении. Для тебя я – трофей, а для Кастеля – награда. Понимаешь? Ты хочешь поставить меня на полку своих побед, а Кастель...
То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Прописные истины…
– Почему она улыбается? Что такое смешное могло ей присниться? У нее что, есть чувство юмора?
– Это просто с ней сейчас ангелы разговаривают, – серьезно объясняла ему Наташа, и Стас ей верил.
Чей-то приказ превратил эти безмолвные фигуры в наших врагов; другой приказ мог бы превратить их в наших друзей. Какие-то люди, которых никто из нас не знает, сели где-то за стол и подписали документ, и вот в течение нескольких лет мы видим нашу высшую цель в том, что род человеческий обычно клеймит презрением и за что он карает самой тяжкой карой. Кто же из нас сумел бы теперь увидеть врагов в этих смирных людях с их детскими лицами и с бородами апостолов? Каждый унтер по отношению к своим новобранцам, каждый классный наставник по отношению к своим ученикам является гораздо более худшим врагом, чем они по отношению к нам. И все же, если бы они были сейчас на свободе, мы снова стали бы стрелять в них, а они в нас.
Все девочки мечтают выйти замуж! А те, кто говорят, что не мечтают, на самом деле хотят, но стесняются.
— Ты мне нужна.
— Я здесь.
— Надолго?
— Пока буду нужна.
— Ты будешь нужна мне всегда.
— Неправда. Однажды ты скажешь «прощай», и я исчезну.
— Таковы правила?
— Таковы люди.
Маму начало пошатывать, и я сразу же подхватила ее на руки.
Жизнь наследного принца не располагает к сантиментам и высоким моральным идеалам. Он не мог позволить себе роскошь благородства и доброты. Он правил твердой рукой, доказывая императору и свету, что способен стать правителем, ни в чем не уступающем своему отцу.
Вот уж правда – гены пальцем не затопчешь: что у Айлина собственное представление о «несущественных мелочах», что у Криса. Только Айлиннер следит за тем, чтобы непоправимые последствия его вмешательств в чужие судьбы были обоснованы не только личными желаниями, а Кристиэлю на это глубоко плевать. Подумаешь, походя исковеркал чужую судьбу. Всего лишь досадная случайность.
Зачем нужны враги при таких друзьях.
Но нельзя изменить свою жизнь, прячась. Это я точно знала.
«Я одеваюсь для имиджа. Не для себя, не для публики, не для моды, не для мужчин».
Марлен Дитрих
«У нее были отчаянные глаза умирающего от тоски человека.»
Дикое зрелище. Глаза всегда слегка навыкате и, кажется, вращаются, как у ящерицы, во все стороны, блуждающая придурковатая улыбка, ногами то дрыгает, то мелко перебирает. То плачет, то истерично хохочет. Или вдруг впадает в анабиоз и вообще не реагирует на внешние раздражители. От влюбленной женщины хочется держаться подальше, как от больной ОРВИ, — не дай бог гормоны подцепишь.
«К восьмидесяти годам вы уже знаете все. Вот только как это вспомнить?» Джордж Бёрнс
Это не обычная фотография двух людей, стоящих перед объективом, чтобы запечатлеть некую связь между ними, их общность. Она изображает скорее прямо противоположное. Здесь люди расстаются. Между ними больше нет ничего общего. Они теряют друг друга. Поэтому эта фотография наводит на меня грусть, она запечатлела нечто невозвратное. Может быть, тяжкое прощание.
... в нашем прошлом заключена мудрость, приблизиться к которой можно лишь с помощью патриархальных методов. Стоит только вспомнить о Шлимане, последовавшем за Гомером и обнаружившем Трою. ("В поисках тайной пирамиды: 1. Сафари - это хорошо")
Нам, молодым, в вашем мире тошно. Ваши идеалы - карьера, деньги, почести - для многих из нас ничего не стоят. Не о том нам теперь мечтается. Вы что же думаете, спроста пишут про эпидемию самоубийств? Лучшие из образованной молодежи уходят, задохнувшись от нехватки духовного кислорода, а вы, отцы общества, уроков для себя ничуть не извлекаете! (коллежский регистратор, чиновник 14 класса Эраст Петрович Фандорин Ксаверию Феофилактовичу Грушину, следственному приставу Сыскного управления при московском обер-полицеймейстере)
В качестве общественного цивилизатора стыд эффективнее, чем совесть.
Иногда и правда, лучше лишний раз не знать...Меньше знаешь — крепче спишь. Золотое правило. Правда, иногда можно и не успеть проснуться.
И эта поездка стала для женщины прологом новой книги ее жизни. Оказалось, мир не сосредоточен в девяносто пяти квадратных метрах квартиры, а широк и безграничен. Лишь один вопрос висел в голове: почему? Почему не нашла времени раньше? Почему похоронила себя? Думала, что у счастья есть грани — муж, дом, дети, семья.