-Да, приятно вспомнить прошлое, но жить в нём нельзя.
..уж очень удобно люди придумали Бога, чтобы не винить себя.
Мысли у меня обгоняют друг друга, а точнее, а вроде как попытались бежать, да застряли у беговой дорожки - начали снимать тренировочный костюм, запутались в штанах, попрыгали-попрыгали на одной ноге, да и рухнули на землю, а остальные бегуны тем временем ушли далеко вперед.
Красивая женщина, по словам Симоны Вайль, глядя в зеркало, говорит себе: «Это я». Некрасивая с той же убеждённостью скажет о своём отражении: «Это не я».
Любовь или есть, или ее нет. Легкая любовь – это вообще не любовь.
– Немыслимо, – пробурчал он себе под нос так тихо, что Иргон при всем своем горячем желании был не в состоянии разобрать и слова. – И никого, стало быть, не смущает, что служанкой в замке чернокнижника будет молодая белокурая девственница. Расскажи кому – не поверят.
Если мы действительно такие злые и тупые, что готовы закидать друг друга всеми этими расчудесными водородными и нейтронными бомбочками, то, может, и к лучшему, если мы коллективно покончим с собой, прежде чем лезть в космос измываться над какими-нибудь инопланетянами.
- Если ты не можешь понять, как действует телефон, - говорила Клара, - как же ты хочешь понять чудеса?
Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет последствие – награду, оно тоже не добро. Стало быть, добро вне цепи причин и следствий.
Человек всегда верит в чудеса, в особенности когда нажимает на банкомате кнопку «запрос баланса».
Да, решающая проверка - насколько тебе нужно, чтобы человек всегда был рядом. Это - точная мера, это важнее, чем страсть, или восхищение, или "любовь".
— Чужие края — зеркала наоборот. В них путник узнает немногое свое и открывает многое, чего он не имел и никогда иметь не будет.
...когда любишь, невыносимо чувствовать, что любимый человек считает тебя недостаточно привлекательным или еще чего-нибудь в этом роде. Что ты не на высоте ни в социальном, ни в финансовом отношении. Что любимый человек чуть ли не презирает тебя. Нет ничего более горького, ничто не вызывает большей депрессии, ничто так не разрушает. ... И тебя охватывает страх, потому что понимаешь, что любовь немыслима без уважения.
Её я встретил на следующий день, у ворот, она хотела уехать. Ведь я мог бы просто забрать её, как трофей из побеждённого города, притащил бы в Аннумгун, была бы моей рабыней… или женой, если б пожелал. Я бы пожелал, и куда бы она делась?!
Вместо этого - попёрся на край света к каким-то её родственникам. Зачем? Теперь я страж, живой мертвец. Я ничего больше не хочу, я даже её больше не хочу – нет сил.
Абстракция – это не так уж плохо. Для обоев или линолеума. Но искусство должно вызывать жалость и ужас. То, что делают современные художники, это псевдоинтелектуальный онанизм. Созидательное искусство – это общение, в котором художник воссоздает окружающих его людей.
Он тебя так любит, что готов позволить тебе стреляться за милую душу, а мне ты настолько безразлична, что и стреляться я тебе тоже не дам
Жара притупляет скорбь, которая, как и радость, не терпит рядом с собой никаких других ощущений.
"Таланты не следует хоронить, даже если они могут обернуться против тебя же."
Когда проснешься, не сразу вспоминаешь, кто ты такой.
... Прошлое и будущее так теснят нас с обеих сторон, что для настоящего совершенно не остается места.
-Одна голова хорошо, а две лучше. Я постаралась сохранить серьезное выражение лица. Две башки бывают лишь у мутанта.
Если спишь одна, никогда толком не согреешься.
Удивительная это вещь - спина несправедливо обиженного и навсегда уходящего человека. Есть в ней какое-то бессилие человеческое, какая-то жалкая слабость, которая просит себя пожалеть, которая зовет: которая тянет за собою. Есть в спине удаляющегося человека что-то такое, что напоминает о несправедливостях и обидах, о которых нужно еще рассказать и еще раз проститься, и сделать это нужно скорее, сейчас, потому что уходит человек навсегда, и оставить по себе много боли, которая долго еще будет мучить, и может быть в старости не позволит ночами заснуть.
Помните, что говорит Дарвин о музыке? Он утверждает, что человечество научилось создавать музыку и наслаждаться ею гораздо раньше, чем обрело способность говорить. Быть может, оттого-то нас так глубоко волнует музыка, в наших душах сохранилась смутная память о тех туманных веках, когда мир переживал свое раннее детство.
Бывает такое дремотное состояние между сном и бодрствованием, когда вы лежите с полузакрытыми глазами и наполовину сознаете все, что происходит вокруг, и, однако, вам за пять минут может пригрезиться больше, чем за пять ночей, хотя бы вы их провели с плотно закрытыми глазами и ваши чувства были погружены в глубокий сон. В такие минуты смертный знает о своем духе ровно столько, чтобы составить себе смутное представление о его великом могуществе, о том, как он отрывается от земли и отметает время и пространство, освободившись от уз, налагаемых на него телесной его оболочкой.