В бурю хороша любая гавань, а утопающий хватается и за соломинку.
Если бы да кабы, – подвинтила я гайки. – Вечное оправдание неудачников. Не я дурак, обстоятельства кругом по ушам вышли.
Полюби нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит.
"Никогда не смей сдаваться, природа не терпит слабых , каждый зверь до последнего вздоха пытается выжить".
Любовь — вещь эмоциональная, и, будучи таковой, она противоположна чистому и холодному разуму.
И говорили же мне, молчание — золото, так нет же...
— Мышонок, ты меня прости, но порой твоя скромность граничит с глупостью. — жестко ответила я ей.
Я не хочу их убирать, – признался Шелтер. – Хоть и не вижу их почти, я знаю, что они там. Шрамы помогают мне помнить. Помнить, кто я и каково быть рабом. Когда поднимаешься выше тех, кто еще недавно тебя топтал, велик соблазн стать таким же. Причинять боль в отместку за то, что ее причиняли тебе. Причем всем без разбора. Велик соблазн отступиться, забыть все, что было, и просто жить этой новой жизнью, наслаждаясь властью и роскошью. Но я должен помнить. Помнить, чтобы все изменить.
Никакие идеалы не стоят твоего душевного комфорта.
Все полудохлые городские дети в столовой ведут себя одинаково: кривят морды, завывают, плюются и даже срыгивают затолканное в них обратно. Бабушки-нянюшки тоже ведут себя все как одна, будто их натаскали в одном подразделении садистов: задавшись целью любой ценой вставить в детей пищу, идут на преступления против человечности — шантаж, подкуп, прямые и косвенные угрозы, и под конец — обессиленное таскание за уши и волосы.
— Я умру, если ты не съешь сейчас же, — тяжело дыша, зловеще уговаривает бабулька справа бледно-синего внука и тычет в рот ложкой. Тот мычит и рта не открывает, вцепившись в стул обеими руками.
Священник озадаченно морщил лоб. Потом решительно сказал: — Кажется, вы меня не совсем понимаете. Жизнь каждого человека чего-нибудь да стоит. И ваша, и моя. Все мы для чего-то нужны. Это догмат, в который уверовать труднее всего. Бог дорожит нами. Почему — одному Ему известно. Но только потому и существуют полицейские.
Г. К. Честертон
Я вырвала руку и от души влепила ему пощёчину.
- Типа жертва, да? Типа ты решил, что для меня лучше, да? Ушёл вместе с невестой, весь такой в шоколаде, да? А ты, Катюша, оставайся и будь счастлива, да? А то, что я… я… я, - я собралась с духом и выпалила. - А то, что я без тебя не могу и не хочу, ты не подумал, да? Твой папаша меня чуть не казнил, здесь чуть чокнутой колдунье не сбагрили - а всё потому, что тебя! Не было! Рядом! Тихо! Молчи, я ещё не закончила! Так вот, если ты считаешь, что дома без тебя мне было бы чудесно, то ошибаешься! Я думала, что ты погиб из-за меня, я видела, как ты умирал! И после этого… после этого - счастлива, да? После того, что со мной здесь произошло? Пациентка в психушке - обалдеть какое счастье! Счастлива! А сейчас что - явился меня домой отправить, да?
- Жестокий ты. - Говорить жестокий - не политкорректно! - А как надо? - Альтернативно гуманный!
— Уж кто бы говорил, — отозвался мой напарник, — на себя девочка, давно в зеркало смотрела. На тебя когда последний раз мужик внимание обращал? Наверное, года три назад, да и то, по большой пьяни. Знаю я таких отличниц, как ты. Мужики по жизни тебя динамили и вместо того, чтобы завести семью и рожать детей, ты у нас решила сублимироваться в работу.
— Ой-ой-ой, — с ядом в тоне был явный перебор, но сам напросился, — какие мы умные, знаем слово «сублимация».
Она давно усвоила — никогда и никому не стоит показывать свою слабость. Даже тем, кто тебе дорог.
Но там, где нельзя радоваться иному, истинный философ умеет извлечь пользу из того, чем может располагать.
— Только не опоздайте! Я знаю — русские способны опоздать на целых десять минут. Я раз был на званом обеде с русским, он заставил себя ждать и даже… даже не был в отчаянии, что опоздал.
Молча протянув ей записку, я открыла футляр и узрела… браслет. Еще один Хаосов браслет! Из аландорского металла, украшенный серебристо-дымчатыми аландорскими кристаллами – самыми дорогими камнями в нашем мире, являвшимися по сути застывшими сгустками чистой энергии.
– Ничего себе подарочек! – Ники присвистнула. – Себастьян Брок явно не поскупился.
– Как… оригинально, – растерянно хмыкнул Нетти. – Просто поразительное единодушие. Такое ощущение, что в ювелирном была распродажа. Надо Роберту сказать, может, тоже успеет.
Начать разговор с обвинений мог только неграмотный руководитель, о чем я ему и сообщила сразу же, дабы не слушать весь бред, который полился в мою сторону.
Как же важно , когда рядом с тобой есть преданные люди. Как от этого вдруг становиться тепло и даже легко.
Ведь ничто так не сплачивает коллектив, как начальник самодур.
Альфред говорил: « Я не знаю в человеке ничего хуже, чем отсутствие стремления к знанию».
Ну не дурак же он, чтобы не понять, что дело нечисто. А как иначе, если его до сих пор никто на себе не женил?
Повинуясь порыву, Ева раздвинула обувные коробки на самой верхней полке и извлекла на свет туфли. Головокружительные, тончайшие шпильки. В них Ева не могла ходить. Да что там, в них было невозможно стоять, только эффектно сидеть или лежать
Давайте жить так, чтобы даже гробовщик оплакивал нашу кончину. Марк Твен