Мы сидим на краю оврага, извилистого и голого, и смотрим, как ползет поезд внизу. Он страшно длинный, на платформах у него что-то покрытое брезентом, — должно быть, танки. Короткотрубый, точно надувшийся паровоз тяжело и недовольно пыхтит. Он не жалеет дыма, тянет медленно, с упорством привыкшего к тяжести битюга.
— О чем вы думаете? — спрашивает Люся.
— О пулемете. Здесь хорошее место для пулемета.
— Юра… Как вы можете?
— А другой вон там вот поставить. Он прекрасно будет простреливать ту сторону оврага.
— Неужели вам не надоело все это?
— Что «это»?
— Война, пулеметы…
— Смертельно надоело.
— Зачем же вы об этом говорите? Если есть возможность об этом не говорить, зачем же…
— Просто привычка. Я теперь и на луну смотрю с точки зрения ее выгодности и полезности. Одна зубная врачиха говорила мне, что, когда ей говорят о ком-нибудь, она прежде всего вспоминает его зубы, дупла и пломбы.
Где-то на дне моря все еще бродит Железный Человек. Он слишком железный и никогда не умел понимать чужое горе и чужую беду. Поэтому ему никогда не стать настоящим человеком. Так он и будет ходить по дну, разыскивая Толика, пока насквозь не проржавеет.
любовь – это единственное, что в любом возрасте волнует, как в первый раз.
Михайла Максимович очень любил хорошие вещи, хороших лошадей и любил, как украшение дома, хорошие, по его мнению, картины. Если что-нибудь подобное нравилось ему в доме своего соседа или просто в том доме, где ему случилось быть, то он сейчас предлагал хозяину поменяться; в случае несогласия его он предлагал иногда и деньги, если был в хорошем духе; если и тут хозяин упрямился, то Михайла Максимович предупреждал его, что возьмет даром. В самом деле, через несколько времени являлся он с своей шайкой, забирал все, что ему угодно, и увозил к себе; на него жаловались, предписывали произвесть следствие; но Михайла Максимович с первого разу приказал сказать земскому суду, что он обдерет кошками того из чиновников, который покажет ему глаза, и -- оставался прав, а челобитчик между тем был схвачен и высечен, иногда в собственном его имении, в собственном доме, посреди семейства, которое валялось в ногах и просило помилования виноватому. Бывали насилия и похуже и также не имели никаких последствий
В сердцах кому-нибудь грубя, ужасно, вероятно, однажды выйти из себя и не войти обратно.
– Хочу задать тебе один вопрос. Что бы ты сказал, если бы узнал, что мы с Луизой решили завести ребенка?
– Не детям решать за родителей, – ответил Лазарь, сын психолога.
– Согласен. Но я спрашиваю о твоем отношении, твоем… мнении.
– А кто будет: девочка или мальчик?
Спаситель удивился и засмеялся:
– Пока неизвестно. Слишком рано. Я бы, конечно, немного подождал, сказал всем попозже, но Луиза спешит поделиться счастливой новостью со своими ребятами.
Лазарь молчал.
«О чем он думает? О том, что у него никогда не было рядом матери, которая всегда с тобой, смотрит, как ты растешь? Он и так уже делит меня с пятью человеками, а тут еще маленький. Не слишком ли много я от него требую?»
– Папа…
– Да?
– Когда вы с Луизой пойдете в ресторан, я с ним посижу.
Повезло – это когда шанс встречается с готовностью его использовать.
Люди не любят новое и тех, кто это новое им приносит.
Жила-была одна овца, она любила молодца…
Домашний воздух всё вылечит.
Наша жизнь представляется нам настолько важной вещью, что мы полагаем свою историю начинающейся с момента рождения. Сначала не было ничего, а потом появился Я… Однако это не так. Человеческие жизни – это не отдельные нитки, которые можно выпутать от клубка и аккуратненько разложить на ровной поверхности. Семья – это узорчатая паутина. Невозможно тронуть одну ее нить, не вызвав при этом вибрации всех остальных. Невозможно понять частицу без понимания целого…
Взрослые поначалу испытывают более сильные чувства, но потом справляются с горем. Дети нередко застревают в своих переживаниях - гнев, отрицание - и живут так годами.
Объятия не могут быть односторонними. Вы всегда поддерживаете друг друга.
— Написал?
Парень мрачно протянул мне листок.
«Зачем мне луна, если ты светишь светлее?»
«Зачем мне лампа, если ты светишь желтее?
«Зачем мне камин, если ты светишь горячее?»
В жизни каждого человека бывают такие моменты, когда он должен поступать в соответствии с тем, что является для него правильным.
Кто из нас волен делать то, что ему по душе? Счастлив тот, кто способен извлекать настоящую радость из всего, что делает!
– Давай уже падай в обморок!
Да я пытаюсь! И без вас знаю, что уже позарез надо!
Есть две категории людей: одни говорят, другие делают.
...единственное, что я умею делать наиболее прилично, это молчать.
— Значит, ты теперь у Коннора на побегушках? — спрашивает он.
— Слушай, — отвечает Хайден, — я как Швейцария: нейтральный, насколько это возможно, и сладкий, как шоколад.
– «Создание Ночи», – проговорил он. – «Богохульство во Плоти». Тебе здесь ничего не угрожает. Если хочешь, можешь даже персик съесть.
Я заявил, что хочу быть полуобразованным. Это даже лучше, если человек ничего не знает, тогда он удивляется всему гораздо больше.
Ну разве не приятно обнаружить, что мы не совсем то, чем кажемся…
«В течение всего ужина он испытывал муки разговора с одним человеком, в то время как страшно хочется говорить с другим.»
Главное ж что? Подобрать правильное название своему подвигу. Желательно – не матерное.