— Вы храбро сражались, — говорил этот голос. — Лорд Волан-де-Морт умеет ценить мужество. Однако вы понесли тяжелые потери. Если вы будете и дальше сопротивляться мне, вы все погибнете один за другим. Я этого не хочу. Каждая пролитая капля волшебной крови — утрата и расточительство. Лорд Волан-де-Морт милостив. Я приказываю своим войскам немедленно отступить. Я даю вам час. Достойно проститесь с вашими мертвецами. Окажите помощь вашим раненым.
А теперь я обращаюсь прямо к тебе, Гарри Поттер. Ты позволил друзьям умирать за тебя, вместо того чтобы встретиться со мной лицом к лицу. Весь этот час я буду ждать тебя в Запретном лесу. Если по истечении часа ты не явишься ко мне и не отдашься в мои руки, битва начнется снова. На этот раз я сам выйду в бой, Гарри Поттер, и отыщу тебя, и накажу всех до единого — мужчин, женщин и детей, — кто помогал тебе скрываться от меня. Итак, один час.
Умение чувствовать может атрофироваться, как мышца, если им долго не пользоваться
Посмотрите на обитателей сумасшедших домов. Клиники полны человеческими существами, которые не смогли примириться с собственной посредственностью и незначительностью, а потому нашли путь к спасению в бегстве от реальности.
— Не знаю, как там во Франции, я там не был… — медленно проговорил Георгий. — А у нас — дворник — друг человека!
Человеческая душа — не шкура животного, которая от дубления становится качественнее. Человеческая душа — это сверхчувствительная, трепещущая, хрупкая мембрана. От ударов она мертвеет и покрывается шрамами. И начинает бояться мира.
Как украдкой проникший в тело паразит, зло разрасталось метастазами ненависти и обиды, преображая приютившую его душу.
В одном из классов он предложил всем целый час писать о своём большом пальце. Все как-то странно посмотрели на него вначале, но все справились с заданием, и никто не жаловался на то, что “нечего писать”.
В другом классе он сменил тему с пальца на монету, и все студенты целый час писали ему об этом. В других классах было то же самое. Некоторые даже спрашивали: “А надо ли писать об обеих сторонах её?” Как только они уловили мысль о том, что следует смотреть самому непосредственно, они увидели, что нет предела тому, что можно сказать.
Никогда не обманывайте женщин в мелочах. Берегите силы на главное.
У меня шок и истерика, я не справляюсь, так что ушла плакать.
Слушайте, офицер, — я развернулась к нему, — а вас, случаем, еще не проклинали? Нет?! Так мы сейчас это исправим!
Страж медленно отступил, вглядываясь в мое лицо и пытаясь понять — я серьезно или это черный юмор такой, но в итоге принял верное решение:
— У меня столько дел еще, а вы идите, вас уже ждут.
И сбежал!
Подчинение свободной тьмы никому и никогда не давалось легко. И как ни парадоксально, тому сложнее, кто сам к этой тьме близок. Это как стоять на самом краю обрыва, и либо ты исчерпаешь бездну, либо бездна заставит тебя сорваться в свои глубины и сгинуть там навсегда
Революция неосязаема — по крайней мере, поначалу.
Свою женщину можно встретить раз за всю жизнь и надо быть полным дураком, чтобы её упустить!
Трактирщик тут был из демонов, а еще явно управлял стихиями, потому как кружки оказались наполнены у всех и разом, а две даже застыли в воздухе передо мной и Юрао.
— Эллохар сказал пить, — угрожающе глядя на нас, прошипел трактирщик.
Дроу медленно взял свою кружку, явно смирившись с неизбежным. Мне было достаточно одного взгляда на пылающее спиртное, чтобы понять, что меня такая доза просто убьет. Но тут вмешалась горгулья:
— Э, Тонр, она человечка.
— Чистокровная? — изумился трактирщик.
— Ага, — подтвердил василиск.
Кружка передо мной испарилась, вместо нее появился стакан. С водой. В нее, очень осторожно, трактирщик капнул вина из пипетки.
Моро долгим взглядом проводил лакированную карету, спешащую в синеву вечернего Парижа. Еще одна страница жизни была безжалостно перевернута.
— Ну, что ж… станем листать другие!
Как там всегда говорил Хан? "Просто лети непринужденно".
Я остановилась и сделала вид, что задумалась.
– Грейстон, милый, ты собираешься в ближайшее время уничтожить нашу планету?
Из гостиной донесся голос мужа:
– До конца недели точно нет, а там посмотрим.
– Вот видишь. Этот мир безопасен! – Я фыркнула.
Но бывает, что минута все меняет очень круто! Все меняет раз и навсегда!
Я прикрыл глаза и подождал, долго, пока не решил, что он уснул. Тогда я повернулся посмотреть на него.
Он лежал на своем краю ложа, следя за мной. Я и не слышал, как он повернулся. Я никогда не слышал, как он двигается. Он был сейчас неподвижен, тою своей особенной неподвижностью. Я тяжело дышал, обнаженная откровенность темной подушки, разделявшей нас, пугала меня.
Он потянулся ко мне.
Соприкосновение губ, сладость его рта, вливающаяся в мой. Я не мог думать, не мог более ничего, кроме как впивать его, каждое его дыхание, мягкое движение его губ. Это было словно чудо.
Я трепетал, боясь спугнуть его. Я не знал, что делать, что ему понравится. Я поцеловал его шею, ложбинку груди и ощутил соленый вкус на губах. Он будто набухал под моими прикосновениями, созревал, словно плод. От него пахло миндалем и землей. Он прижался ко мне, до стона впиваясь в мои губы.
Он замер, когда я обнял его, кожа его была мягка, как нежнейший бархат лепестков. Я знал золотистую кожу Ахилла и изгиб его шеи, и остроту его локтей. Я знал, как на нем отражается наслаждение. Наши тела сомкнулись, будто ладони в рукопожатии.
Простыни обвились вокруг меня, он выдернул их из-под нас обоих. Воздух вокруг меня словно похолодел, и я вздрогнул. Его силуэт наложился на нарисованное звездное небо, Полярная звезда сидела на его плече. Его рука скользнула по моему животу, бурно вздымающемуся дыханием. Он ласкал меня нежно, будто касался тончайшей тканью, и мои губы приоткрылись навстречу его прикосновению. Я потянул его к себе, трепеща. Он тоже дрожал, и дыхание его было рваным, словно от долгого быстрого бега.
Кажется, я произнес его имя. Оно словно выдохнулось из меня, я был пустым, как подвешенный на ветру полый тростник. Время исчезло, было лишь наше дыхание.
Я ощутил его волосы под пальцами. Что-то росло во мне, кровь билась в такт движению его руки. Он прижался ко мне лицом, но я старался притиснуть его еще ближе. Не останавливайся, сказал я.
Он не остановился. Ощущение взрастало и взрастало, пока хриплый вопль не вырвался из моего горла, и во мне будто лопнул бутон, заставив с силой выгнуться.
Нет, мне было не довольно. Моя рука потянулась ко средоточию его наслаждения. Его глаза были закрыты. По его жаждущему дыханию я понял, какой ритм ему нравился. Мои пальцы не останавливались, подхлестываемые его ускоряющимися стонами. Его веки были цвета закатного неба; от него пахло увлажненной дождем землей. Рот его приоткрылся в беззвучном крике, и мы так тесно прижались друг к другу, что я ощутил его теплый выплеск. Он содрогнулся, и мы замерли, вытянувшись.
Словно в полусне я ощутил, как сильно вспотел, ощутил влажность покровов ложа и влагу между нашими телами. Мы отодвинулись, отлепившись друг от друга, лица наши раскраснелись и словно припухли от поцелуев. В пещере стоял душный и сладкий запах, как у нагретых солнцем плодов. Взгляды наши встретились, мы молчали. Я вдруг ощутил страх, внезапный и острый. Этот миг был самым опасным, я напрягся, боясь его сожаления о случившемся.
- Я и не думал... - сказал он. И замолк. Более всего в мире я желал услышать то, чего он недосказал.
- Что? - спросил я. Если все плохо, надо скорее с этим покончить. - Я не думал, что мы когда-либо... - он медлил с каждым словом, и я не мог его за это винить.
- Я тоже не думал.
- Ты сожалеешь? - это вырвалось из него единым выдохом.
- Нет, - ответил я.
- И я нет.
Потом наступила тишина, и мне уже было плевать на влажный тюфяк и на то, насколько я вспотел. Взгляд его глаз, зеленых с золотистыми искорками, был тверд. И во мне взросла уверенность, она поселилась где-то в ямке у горла. Я никогда не оставлю его. И так будет до тех пор, пока он мне позволит.
— На свете есть две великие силы, — сказал он, — и они боролись между собой с самого начала времён. Каждое улучшение в жизни человечества, каждая крупица знания, мудрости и порядочности были вырваны одной стороной из зубов другой. Каждый маленький шаг человека к свободе был поводом для свирепой битвы между теми, кто хочет, чтобы мы знали больше и были мудрее и сильнее, и теми, кто хочет заставить нас быть покорными и смиренными.
Если бы я помнил, как уничтожал вашу так называемую репутацию, мадам д’Амран, было бы гораздо интереснее. Но, к сожалению, я не помню. А чего я не помню, то не обязательно случилось.
«Хрю́стон, у нас проблемы!» — мысленно цитирую старого ректора, взывающего к духу-хранителю академии.
Я обожаю тебя до того, что мне остается только смеяться над самим собой.
Она просто реально девочка. Захотела и сделала.
Ты просто учишься жить с этой утратой, с твоими незабвенными. Потому что они остаются с тобой навсегда, пусть даже и отошли в мир иной. Хотя это уже не то непереносимое горе, что обрушивается на тебя изначально и заставляет совершенно иррационально злиться на всех тех, которые живут себе припеваючи, тогда как твой любимый человек уже умер. Нет, это что-то такое к чему приспосабливаешься постепенно. Как к дыре в душе. Ну, я не знаю. Как если бы ты был булочкой, а превратился в пончик.