- Баня, детка, это то, что роднит нас с цивилизованными народами. Именно мы, а вовсе не просвещенные государства Европы, являемся наследниками древних греков и римлян с их термами. Франция - великая страна, французские кавалеры так галантны, так понимают истинное обхождение, не то, что наши. Но, Матерь Божья, на весь Париж всего три или четыре купальни! Когда король Людовик XIV целовал мне руку, на меня пахнуло издавна немытым телом. Фу, как вспомню, от Короля-Солнце воняло хуже, чем от какого-нибудь лапотного мужика, те-то каждую субботу перед церквой в баню ходят. Только в Италии понимают прелесть чистоты, но они там просто водичкой моются, а так как у нас, с парком да веничком - много здоровее!
Но лучше делать хоть что-то, чем не делать вообще ничего.
…Куда выгоднее поддерживать идеи начальства независимо от их эффективности.
…Патриций бывал весьма демократичным в своем недовольстве. Он находил массу изысканных и довольно-таки болезненных способов, чтобы охватить своим недовольством максимально большое число окружающих его подчиненных.
…Крупномасштабная система медицинской помощи отсутствовала, так что люди умирали сами по себе, без помощи докторов.
Патриций размышлял так: если дракон умеет говорить, значит, с ним можно вести переговоры. Если с ним можно вести переговоры, значит, драконов можно взять за… в общем, за что-нибудь да взять.
– Сейчас без этого никуда. Антидраконий крем. Гарантия качества – если дракон вас сжигает, деньги за товар возвращаются, нет вопросов.
— То есть ты хочешь сказать, – неторопливо ответил Ваймс, – в случае, если меня заживо поджарят, ты сразу вернешь деньги?
— Разумеется. Лично в руки покупателю,
Владеть мечом и размахивать им – абсолютно разные вещи.
Другие господа ублажали себя жаворонками, фаршированными павлиньими языками, но лорд Витинари всегда считал, что стакан кипяченой воды с ломтиком чёрствого хлеба – это элегантно и сытно.
— А как пишется слово «противозаконный»? – спросил Моркоу, переворачивая страницу.
— Таких слов я даже и не слышал никогда.
В недотепах таятся великие возможности.
Чем красивее мужчина, тем больнее предательство.
Даже самый опасный яд может стать лекарством. Не умереть бы прежде от этого яда.
Но есть маски, которые носили столь долго, что они вросли в кожу и кости и сами уже диктовали волю своему хозяину.
Давно стоило рассказать эту сказку, сложить из обрывков и осколков, взглянуть со стороны. Может, удалось бы избежать многих бед. А может, только эти беды и выковали нас самих.
Да, я жалела ее. Что поделать, ведь я не могу не жалеть чудовищ.
Всего на мгновение Рэндалл прижался губами к моему лбу, и огонь прокатился по телу до кончиков пальцев, а затем, отстранившись, он шагнул в ночную темноту, прошитую серебром метели, и я, сама себя не помня, бросилась следом, желая хоть на миг еще остаться с ним. Но Рэндалл оглянулся и улыбнулся прежней своей улыбкой, спокойной и жуткой:
– Не стоит стоять на ветру, милая Джанет. Возвращайся к себе – когда меня хватятся, ты должна спать.
Ворота закрылись, отрезая меня от моего королевича и безжалостной зимней метели, оставляя в каменной клетке дворца – одну.
Твои сказки всегда чудесны, недобрая моя королева, но пора нам уже оставить их за спиной. Разве тебя саму ещё не утомила темнота?
Но меня отравили мои же сказки и старые легенды, их древняя красота проросла во мне, заставив мерить всё мерой давно устаревшей.
... суеверия настолько застили мой разум, что я не могу отделить сущный, живой мир от эфемерных фантазий?
Бигудястая тетка пребывала в том мерзком возрасте, когда женщиной называть уже нечестно, а бабушкой - еще стыдно.
Трухлявые ступеньки стонали под сапогами, как души святых, умоляя злодея одуматься. Делали они это так громко, что гостю даже не пришлось стучать.
– Вообще-то, я однолюб.
– Ага, просто так получилось, что ещё и многоёб, – фыркнула я.
Судя по пучку на голове и наглаженной белой блузке в четыре ночи, торчащей из-под ворота пальто, х#й эта дамочка последний раз видела только нарисованным мелом на заборе. А последний мужик в ее жизни был обведен тем же мелом на асфальте.
Время безжалостно к людям. Мы только и делаем, что стареем.