Решить, как правильно поступить в той или иной ситуации, - всё равно что решить, как одеться на праздник. Понятно, чего на праздник надевать не следует, - скажем, водолазный костюм или пару больших подушек, - но вот решить, что нужно надеть, гораздо труднее. Например, вы сочтёте уместным облачиться в костюм цвета морской волны, однако на месте окажется, что такие же костюмы надели ещё несколько человек, и вас примут за другого и закуют в наручники. Или вам захочется надеть любимые туфли, но во время праздника начнётся наводнение, и туфли будут безнадёжно испорчены. Иногда хорошо надеть на праздник новенькие блестящие доспехи, но может оказаться, что ещё несколько человек одеты так же, и начнётся наводнение, и вы утонете, потому что вас примут за другого, и тогда вы пожалеете, что не остановили свой выбор на водолазном костюме. Беда в том, что никогда нельзя понять, правильно ли вы одеты, пока праздник не закончится, а к тому времени уже поздно передумывать и переодеваться, и именно поэтому в мире полным-полно людей в жуткой одежде, которые творят жуткие вещи, а волонтёров так мало, что они не в состоянии с этим совладать.
Я люблю уединение, но ненавижу одиночество.
... пожилой эксперт улыбнулся Данте
- Он ведет себя так не потому, что плохой человек, - сказал он. - Просто он кусок дерьма.
Ни один мужик не стоит того, чтобы ради него родного ребенка предать
Ненависть и страх толпы – вот в чем настоящий ужас.
Восьмидесятые – это такая вполне себе сюрреалистическая метаморфоза, когда жестко неподвижное время-пространство вдруг размягчается и начинает тянуться, как резина, и растяжению этому не видно предела вплоть до самого разрыва. Семидесятые – это состояние. Восьмидесятые – это процесс.
Иногда единственный способ узнать что-то - это проверить свою теорию на практике.
...умней меня только Эйнштейн, и то не во всех вопросах!
– Человеческая память устроена очень интересно, – заметила мисс Марпл. – Порой мы вспоминаем голос, хотя не слышали его много лет.
Защититься от страданий нельзя; жить – значит скорбеть. Ты не убережешь себя, отгораживаясь от внешнего мира.
В сказаниях героям никогда не приходилось ночевать в стогах или под кустами живых изгородей. Но не так-то легко, раз уж на то пошло, оказаться на месте героя, даже ненадолго.
– Сердце может вынести и пережить многие вещи, дитя. И в том числе любовь.
- Месть такое дело... счастья от него мало. Зато сам момент упоительный.
Под каждой кроватью стоял белый ночной горшок, и прежде чем лечь спать, надо было встать на колени и опорожнить свой мочевой пузырь в этот сосуд. По всей спальне, перед тем как выключат свет, раздавалось дзинь-дзинь это маленькие мальчики делали пи-пи в свои горшки. И как только лег в постель, то уже нельзя вставать до утра. Конечно, на этаже была уборная, но только очень острый приступ поноса оправдывал ее посещение в неурочное время. Кроме того, такое путешествие в уборную автоматически переводило вас в категорию жертв поноса, и по этой причине экономка принудительно вливала вам в горло дозу густой белой жидкости. И потом вы неделю мучались запором.
Меч опасен тому, на кого направлено острие, но не тому, кто держит его за рукоять. Если только человек, который держит меч, не круглый дурак, или не беспечен, или же не неумел, в каковых случаях оружие вдвойне опаснее для него самого, чем для кого-то другого
Не существует такого понятия, как слишком поздно или слишком рано.
– Для того, кто рисует, сама идея изобразить вещи словами – все равно что приготовить обед в День Благодарения из битого стекла и шарикоподшипников, – сказал я.
... чтобы память о том, что ты причинил вред другому, не стала потом вечной болью, не следует этого делать. Поэтому и есть заповеди — не убей, не кради, не причиняй вреда, не суди!
Следует отметить еще одну поразительную особенность, а именно редкую чувствительность фон Анрепа к материальной красоте своих произведений. Стремясь выразить свои ощущения, он в совершенстве овладел некоторыми техническими приемами, рождающими оригинальную манеру – особый стиль картин, выполненных гуашью, совершенно новое и замечательное владение китайской тушью, сочетающее в себе туманное изящество рисунка размывкой с некой плотностью и обстоятельностью, присущей работам, выполненным маслом, наконец, мозаичные произведения, при создании которых использовались три различные техники. В современном искусстве редко встретишь такое ценное качество.
Помни: никто не слеп так, как тот, кто не хочет видеть.
О, молодой человек, я такая старая, что сплетни о моей молодости успели перейти в разряд легенд.
От взгляда на железо перехватывает дух, когда пядь за пядью меч являет миру узкое отточенное жало. Нет в мире человека, кто не испытал бы сильных чувств при этом зрелище, и безразлично, страх это, отчаяние или восторг. Когда клинок оставляет ножны, раздаётся слабый звук – это не скрежет и не шелест, а нечто совершенно не от мира сего. Это песня смертоносного металла, металла, отнимающего жизнь, она как тихое предупреждение змеи, венцом которому – холодный чистый звон, и вслед за тем – бросок, укус и смерть. Для скольких тысяч человек этот звук стал последним, что они услышали в этой жизни?..
Или для тебя нет супружеского счастия? Пусть прошла страсть, но остается нежная привычка, и...
Алексей поморщился:
— Да-да, я помню. Это когда супруги окончательно и бесповоротно погружаются из поэзии в область прозы?
Однажды он расследовал дело — восьмидесятилетний старик ударил жену по голове кувалдой за то, что у неё пригорела овсяная каша, и, когда Джексон сказал ему, что суд вряд ли найдет это веским основанием для убийства, старик ответил: «Но каша-то у неё пригорала каждое утро пятьдесят восемь лет».
всё дело в цене…
ты знаешь, когда уйду,
не плачь обо мне.
мне будет легко в аду.
фигляр и трюкач
пусть створки сомкнёт дверей.
ты только не плачь,
тем более не жалей.
и пусть в горле ком.
пусть ангел трубит отбой.
мне будет легко,
труднее стократ с тобой.
сгорая в огне,
в холодную немоту…
не плачь обо мне,
мне будет легко в аду.