Непомерное честолюбие всегда таится, стесняется самого себя. Но иерархия, которую устанавливает мир, кажется ему необъяснимой, оно хочет столь многого, что не может подчинить себя какому-либо образцу, какой-либо общности вкусов и, даже любуясь шедевром, любуется лишь затем, чтобы превзойти его. Да, во всяком честолюбии заложен его будущий крах. И происходит этот крах из-за непомерности честолюбия, а не потому, что оно ставит перед собой слишком мелкие цели.
Шлезингер, который все еще уверен, что миссис Берман почти невежда, покровительственно пустился в назидания:
— философ Джордж Сантаяна говорил: «Те, кто неспособны помнить прошлое, обречены его повторять».
— Да ну? — сказала миссис Берман. — Что же, тогда я сообщу кое-что новенькое мистеру Сантаяна: мы обречены повторять прошлое в любом случае. Такова жизнь. Кто не понял этого к десяти годам — непроходимый тупица.
— Сантаяна был знаменитым философом в Гарварде, — запротестовал Шлезингер, сам гарвардец. А миссис Берман возразила:
— Мало у кого из подростков есть деньги учиться в Гарварде, чтобы им забивали там голову ерундой.— Известно ли вам, что означает слово «китч»? — спросил я.
— Я написала роман, который так и называется — «Китч», — сказала она.
— Я его прочла, — вмешалась Селеста. — Там парень все убеждает свою девушку, что у нее плохой вкус, а у нее и правда плохой вкус, но это совсем не важно.
– Вы все – и синтетики, и миротворцы из Гильдии, – вы все надеетесь, что человечество однажды возродится. Вы все жаждете однажды вернуть людей с их способностью творить, придумывать и познавать. Но вы все желаете каким-то образом избавить несчастное человечество от его плохой стороны. От способности уничтожать. Это ключевой супервопрос, над которым, уверен, думают не только в Гильдии, но и у синтетиков. Ответа пока нет. Люди по-прежнему остаются людьми. С чипами в голове они превращаются в худший вариант роботов. А без чипов рано или поздно вырождаются в то, что обитает в данный момент на верхнем уровне этой станции. Добро пожаловать в мир людей, дорогие мои! – И Питер растянул губы в белозубой, обезоруживающей улыбке.
У тебя было волшебное зеркало, которое показывало тебе жизнь за пределами твоего мира, этого замка. А у меня были книги. Читать их - это все равно что путешествовать по другим странам. Ненадолго стать другим человеком. Пожить другой жизнью.
Иногда всё устраивается само без нашего участия
Доверяй, но...не доверяй.
Никто не обещал, что будет легко, каждому достанется своя ноша
формально ты не виновата, но так уж всегда и бывает — стыд испытывают не те люди, которые виноваты, а те, которые способны его испытывать.
— В Алыаре говорят, что мудрая женщина — подарок судьбы. Она добавляет сахар во все, что дает мужчине, и убирает соль из всего, что мужчина дает ей.
Лили не любила ангелов, особенно их позицию. Они носы воротили от ее сородичей, считая их чем-то богомерзким, но, увы, необходимым. Если нефилимы когда-нибудь сумеют истребить Падших и легионы их приспешников и одержимых, следующими в небесном списке смертников наверняка окажутся они сами.
– Настоящий воин, – сказала Катрина, – идёт в бой не потому, что хочет, а потому что должен. А тот, кто жаждет войны, кто наслаждается смертью своих противников, это не воин, а чудовище какое-то!
Для меня вообще несвойственно заниматься самоедством. Предпочитаю просто исключать раздражающие факторы из своей жизни и делать выводы, даже если сердце разбивается на куски, а душа разрывается на части. Упав, я буду вставать снова и снова, чтобы сражаться за себя и свою жизнь. Но главное — я предпочитаю не наступать на одни и те же грабли дважды.
«Zoo, или Письма не о любви» – эпистолярный роман о неразделенных чувствах. Книга глубоко автобиографична. Шкловский – Шкловский, женщина, которой он пишет, Аля, – Эльза, а третий участник треугольника, имя которого не упоминается, – Роман /Якобсон/.
Книга представляет собой пеструю смесь человеческих портретов, литературоведческих рассуждений, городских описаний и пр. Но все это лишь метафоры его любви к Але, о которой он запретил себе писать. Метафоризация абсолютна; Аля – тоже метафора, реализованная метафора: это буржуазная Европа и ее цивилизация, чьими символами служат хорошие манеры за столом и отутюженные брюки – в то время как сам автор гладит брюки, положив их на ночь под матрац.
В этом отношении «Zoo» – книга, сконструированная в полном соответствии с правилами формализма. По этим правилам для создания литературного произведения биографические факты имеют второстепенное значение. Но именно этому принципу книга Шкловского стала красноречивым опровержением: без всепоглощающей страсти к Эльзе она не была бы написана. Запрет писать о любви явился не просто литературным приемом, а на редкость удачным примером вытеснения. «Посвящаю Эльзе Триоле и даю книге имя Третья Элоиза» – так звучало посвящение на титуле. Элоиза – анаграмма имени любимой, но, в отличие от первой Элоизы – Абеляра – и второй – Руссо, «новая» Элоиза даже не была влюблена в автора писем.
Отправляя в феврале 1923 года несколько глав книги Горькому для публикации в его журнале, Шкловский извинялся за скандал, учиненный им во время публичного выступления, утверждая, что был болен: «У меня температура была 82,61». Это был номер телефона Эльзы. «Одним словом, – продолжал Шкловский, – я влюблен, очень в любви несчастен, и как вылезу из этой истории, не знаю».
Сдержанные отклики Али тоже не являются литературной конструкцией: это настоящие письма, написанные Эльзой, которая не разделяла любви Шкловского, чье навязчивое ухаживание ее, наоборот, очень раздражало. Что бы она ни думала по поводу того, что ее личные письма стали общественным достоянием, их публикация изменила ее жизнь. Когда Горький узнал, что письма не придуманы, а написаны самой Эльзой, он посоветовал ей заняться литературной работой – это она и сделала. «Я вызвал ее к жизни и, клянусь своей честью и нюхом, который меня не обманул ни разу, она очень талантлива», – писал Шкловский Горькому. Но когда первая книга Эльзы «На Таити» вышла в Москве в 1925 году, она, как оказалось, вспоминала в ней не о Шкловском, а о Якобсоне, выбрав в качестве эпиграфа шуточное стихотворение последнего: «Не могу того таити, / Что люблю тебя сердешно. / Коль уедешь на Таити, / Буду плакать безутешно».
Якобсон был возмущен тем, что Шкловский сделал свои и его чувства к Эльзе достоянием публики. «Я не хочу писать письма Тебе для издателя, как делают это знакомые. Ты мне не литературный мотив и не поэтическая героиня», – иронизировал он в письме к Эльзе.
Оргазм — убийца концентрации.
"…помешался на том, что должен найти мою точку G, поэтому мы весь уик-энд занимались этим в различных позициях, а к концу я так вымоталась, что хотела только пиццу и смотреть «Друзей»…
…все твердил: как это, как это… поэтому пришлось поломать голову… ну, я и сказала, что это просто потрясающе и что тело мое раскрылось, словно цветок, а он спросил, какой именно цветок, вот я и ляпнула, что бегония…"
Метеорологи, не сумевшие верно предсказать путь урагана, не оправдываются тем, что воля Господня отклонила ураган с намеченного пути.
Он очень умен, но угрозы на то и угрозы, что сильнее всего пугают умных, а не глупых людей. Глупец подумает: «он хочет ударить меня камнем — но я буду настороже». Умный же придумает так много всего, что запугает сам себя.
... мы инстинктивно стремимся контролировать все – даже то, что контролировать невозможно: любовь и верность.
Меня нет, а значит, никто не может мне ничего сделать.
океан времен всегда возвращает нам воспоминания, которые мы хотим утопить в нем.
- Когда я ее вижу, что-то происходит у меня вот тут, - сказал Мартин, неожиданно высовываясь из аквариума и постукивая себя лапой в грудь, - вот тут. Как будто там что-то смеется и даже, знаете ли, хихикает. ... - А когда я ее не вижу, - сказал он, - я думаю о Шопенгауэре. Уж не знаю, почему. Но так и умереть недолго.
..Он замурлыкал себе под нос песенку, веселенькую, как братская могила во время чумы.
Скажи мне, таинственный человек, есть ли у тебя кто-нибудь, кого бы ты
по-настоящему любил -- мать, отец, сестра, брат?..
-- У меня нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.
-- А друзья?
-- Смысл этого слова мне до сих пор еще не знаком.
-- Родина?
-- Я даже не знаю, где она находится.
-- Красота?
-- Я любил бы ее охотно, будь она божественна и бессмертна.
-- Золото?
-- Я ненавижу его так же, как вы ненавидите Бога.
-- Но что же ты любишь тогда, странный человек?
--Облака... Плывущие облака... Там, высоко... Волшебные облака! Шарль Бодлер "Незнакомец"
Так устроен человек, чтобы защититься от травмы, он будто каменеет, эмоции застывают, кристаллизуются. И вот, перед вами циничный ехидна с острыми шипами.
..рождаются, живут и умирают, так ничего и не поняв в жизни. Они появляются, бредут наугад и исчезают во мгле