...вот он я - готов к труду и геноциду.
Не знают все эти козлоискатели, что счастье не выискивается, а по крупицам создается. только тогда это блаженство становится основательным и долгим, а остальное все миф...
— Что ж, сир. Как всем известно, отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия.
– Мир надо любить таким, каков он есть, а не выковыривать из него самое вкусное, как изюм из булки. Не все, что тебе нравится, – добро, и не все, что тебя ранит, – зло.
Светские террористы, святые террористы - какая, в сущности, разница?
Это служит мне порукой: кого любят, того не обманывают.
Человеческая глупость безгранична,почти никто не хочет задумываться,что если человек родился,он уже покойник.
— О, господи, — Настя приложила к сердцу ладонь, — Шур, кажется, мне не очень хорошо… воздуха не хватает…
— Неудивительно! В полной жопе не слишком легко дышать полной грудью. Но ты не кисни, мам, ещё не всё потеряно… Тебе ещё терять и терять. Ты, главное, продолжай в том же духе.
Двацветок был туристом, первым туристом на Плоском мире. По мнению Ринсвинда, загадочное слово «турист» в переводе на нормальный язык означало «идиот».
В самом деле, если все должно иметь причину, то должен иметь причину и бог.
Умно в одном отношении, но не слишком умно в другом...ровным счетом наполовину умно, а это хуже всего.
«Нет, женщины не меняют мужчин. Они просто показывают им что-то неизведанное, заменяют инстинкты чувствами, они пробуждают в простом и понятном — сложное и тайное, притягательное и запретное. Заставляют хотеть чего-то иного. Того, чего нельзя получить без них. Без нежного женского тела, без добровольной улыбки, без нежности. Они смеются над черно-белым мужским миром и выливают в него целые ведра красок, слишком ярких, слишком разных. И, показав все это многоцветие, говорят: сможешь теперь вернуться в свой серый мир и снова верить, что можно жить лишь в черно-белой палитре?
Сможешь? Живи.»
Невозможно защитить человека от врагов, которых он носит в себе.
мы имеем тех вождей, которых заслуживаем.
[...] Гоголь, приехав в конце сентября 1839 года в Москву, вновь услышал в себе все “терзания адские, невыносимые”, о которых забыла его душа. Те, кто видел его в Риме, – в России не узнавали его. Вглядываясь в пришельца, подавленного, нелюдимого, капризного, одетого в темные одежды, они пытались найти в нем сходство с тем небесно-римским signore Nicolo, который носил широкополую белую шляпу, белые перчатки, белый же щегольский сюртук поверх синего бархатного жилета; который был жизнерадостно-бодрым, шутливым, подвижным; который в лучах утреннего солнца, поспешая в кофейню “Greco” на Via Condotti, проворно спускался от церкви Троицы по Испанским ступенькам, на ходу фехтуя в воздухе сверкающей тростью; который для забавы своих спутников вдруг принимался выплясывать и петь малоросские песни в дремотных переулках Рима; который во время прогулок одаривал друзей апельсинами и охотно вступал в озорные скандалы с уличными торговцами…
Древняя старуха, инвалидка с монголоидным синдромом и какая-то мышка-незабудка? Ничего себе герметический детектив.
Мьесс Джио признавала лишь одно успокоительное, односолодовое и пятнадцатилетней выдержки, и предпочитала держать его при себе, утверждая, что в ее возрасте нервы стоит беречь.
Дом, не наполненный музыкой, - это смерть для музыканта.
Постоянная деградация человеческого мира неизбежна, ибо лучшие рождающиеся в нём существа мечтают лишь об одном - покинуть его безвозвратно. Игрок, понявший, что заведение жульничает всегда, встаёт из-за стола. Рано или поздно в человеческом мире остаются только тупо заблуждающиеся особи, подверженные самому убогому гипнозу. И не просто подверженные, а с радостью готовые передавать гипноз дальше...
Хорошая книжка делает своё дело, даже если её некому прочитать.
С человеком, который лжет так непринужденно, как Коринн, надо дружить. Пусть лучше лжет ради тебя, а не тебе.
Именно в это утро она впервые подумала, что, когда птицы громко поют, это, наверное, просто от радости.
Оттуда послышался голос – высокий, чистый женский голос, который произнес:
– Ой! – а потом совсем тихонько добавил: – Вашу мать. – И еще раз: – Ой…
Нахожу странным, что один человек любит меня за добро, которого я никогда не совершал, и столь многие ненавидят за лучший в моей жизни поступок
Пути Господни неисповедимы, но как же они справедливы!