– Хочешь совет? – тихо спросил Эзра.
– Разумеется.
– Даже не совет – напоминание. – Старик постучал трубкой по корпусу бронекорды, вытряхивая остатки табака, и продолжил: – Мы оба знаем, что идеи витают в воздухе и то, что придумал ты, то, от чего ты бежишь, рано или поздно придумает кто-то другой.
– Лучше поздно, – так же тихо ответил Павел.
Но его замечание осталось без внимания.
– Делай то, что решил, но не беги от того, чего уже не исправить, – твёрдо произнёс Кедо. – А если сильно боишься последствий, подумай, как сделать их не столь страшными.
«Любовь, как сказал один остроумный француз, это всего лишь последовательность приятных трений»
Из корня асфоделя и полыни приготавливают усыпляющее зелье, настолько сильное, что его называют напитком живой смерти. Безоар - это камень, который извлекают из желудка козы и который является противоядием от большинства ядов. А волчья отрава и клобук монаха - это одно и то же растение, также известное как аконит.
Впрочем, Молли уже успела усвоить, что рассказывать и делиться надо далеко не всем. Даже с родителями. И особенно с родителями.
Прорицание — самая неточная ветвь магических знаний.
Если не знаешь, что нужно сказать, – молчи.
Сильвия. Я хочу, чтобы любовь сразилась с рассудком.Марио. И да погибнет рассудок!Г-н Оргон. Другими словами, Дорант уверен, что собирается сделать глупость, а ты хочешь, чтобы он почувствовал и всю ее непоправимость? Вот ненасытное самолюбие!Марио. Это женское самолюбие, его не обуздаешь.
Усы – не просто прекрасный инструмент для отвлечения внимания, усы еще и сближают людей. Поразительно, какая куча народу, завидев свежие усы на знакомом лице, стремится поделиться собственными усатыми историями. Так я узнал, что акупунктурщик, занимающийся моей больной спиной, – бывший боевой офицер элитного подразделения ЦАХАЛа и однажды ему пришлось нарисовать себе усы.
Странное дело: думая, что знаешь себя как облупленного, ты все время открываешь в себе какие-то скрытые резервы, о которых раньше понятия не имел, и разгораешься ярче и горячей, чем когда-либо прежде.
Если бы я начала тратить деньги с умом, то вскоре осталась бы и без денег, и без ума!
...заново закружилась каждое утро новая и свежая дружба.
Вера Дмитриевна, как вы смотрите на то, чтобы для начала перебраться в Департамент?
Воззрилась на него настороженно.
- А почему сразу не в шоу-бизнес, Федор Михайлович?
- Нет, Вера Дмитриевна, сразу в шоу-бизнес нельзя, надо сначала в Госдуме поработать, ну, или хотя бы в Администрации Москвы.
Временами у Гоголя появлялись явления так называемой "речевой стереотипии". Это однообразное повторение одних и тех же фраз. Однажды, будучи в гостях у друзей, Гоголь вместе со всеми пел малороссийские песни и мотив одной из них, которая ему особенно понравилось, он повторил 30 раз, так что утомил всех. Такие частые повторения песен или понравившихся ему фраз отмечались в течение всей жизни.
Глубокие идеи всегда кажутся простыми, после того, как ты их поймешь.
Ничто так не помогает внести ясность в собственные карьерные планы, как зависть.
Наказывать Настоящих котов бесполезно: они никак не связывают наказание с
преступлением. Чего удивительного, что двуногий бурдюк орет, швыряет в тебя
шлепанцы по низкой траектории или громко и долго тебя отчитывает? Бурдюки -
они все со сдвигом. В ответ надо лишь немного поежиться, вытаращить глаза -
а там можешь опять браться за свое.
«Кстати, как ваше имя?
— Галина.
— Галийнэ?
— Галя.
— Леди Гелия?
— Хорошо, пусть будет Гелия, вздохнула я. — «Все равно, обзовут по-своему».»
Любование красотой делает человека счастливее, поскольку стимулирует выработку допамина.
Как же у него получается делать это со мной? Я плавлюсь в его руках, я таю, я медленно схожу с ума. А прикосновения такие нежные и умелые, такие дерзкие и невыносимые.
А потом мне вдруг в голову приходит мысль, что, ну, может, аутизм - это не недостаток и не заболевание, может, это некая стадия эволюции, защитный механизм дистанцирования от вселенной и жестокой неопределенности, которую она собой представляет.
Я видел, как ты читаешь: открыла книгу – и всё, привет... пропала. Даже если рядом подруги, ты как будешь исчезаешь.
Когда умер Сталин, все девочки в классе плакали и переживали. Лидка Ионова, была у нас такая девчонка с огромными глазами и пушистыми косами, вдруг буркнула: «Слава богу, сдох». И я донесла на нее нашей классной, Нине Алексеевне. Та сказала мне, не повышая голоса и не моргнув глазом: «Иди и не думай об этом. Я разберусь». Классная была классная, она никому больше на Лидку не донесла. А я с тех пор не устаю благодарить Бога, что из-за моего идиотского доноса никто не пострадал. И перед Лидой стыдно до сих пор. В день похорон я болела гриппом, но уже вроде шла на поправку. Приходят девчонки из класса, говорят: «Идем. Все идут прощаться со Сталиным в Колонный зал». Мама говорит: «У тебя грипп, сиди дома». Я говорю: «Мама, все идут». Мама говорит: «А ты сиди дома, у тебя грипп». Я говорю: «Ну знаешь, мама, это уже слишком». И пошла. Мы идем по Рождественскому бульвару к Трубной площади и вдруг слышим шум. Странный. Я такого никогда не слыхала. И вдруг весь бульвар заполнился черной человеческой массой, и она катится прямо на нас. Очень быстро. И от нее не убежать. Но она по бульвару, а я от нее не вперед, а налево, через ограду, ограда низкая, и улица тоже вся запружена толпой. Меня вдавило в какую-то подворотню, а масса прокатилась вперед, оставляя за собой темные кучки, человеческие останки. Наверное. Но я не успела рассмотреть, потому что какую-то женщину тоже вдавило в подворотню, и она упала и лежит. Пожилая, полная женщина лежит прямо рядом. И ее надо в «скорую» или в больницу. Я помню, что на углу Рождественского и Петровского бульваров есть аптека, а как ее туда дотащить? Толпа еще не схлынула, но поредела. И смотрю, рядом стоит какой-то парень. Лица я сейчас не помню, помню зеленые глаза и что звали его Женей и был он милиционер. Мы с ним переглянулись, схватили эту женщину под мышки и потащили. И пока мы ее тащили, у меня в голове вертелась такая мысль: «Если Сталин был человек хороший, то почему его смерть вызвала это безумие? Так не может быть. Вон небо голубое, солнце светит, а на бульваре валяются эти черные кучки. Так не может быть. То есть не должно быть. И значит, не был он хорошим человеком и не был лингвистическим гением. И значит, я свободна от любви к нему. Ведь небо все равно голубое, и солнце светит».
Ее проблема – им бы следовало уже это знать – была не в том, что она жила в прошлом, а в том, чтобы не позволять прошлому жить дальше. Любой момент, ускользавший из настоящего, становился мертвым моментом; и раз за разом от ее навязчивой потребности очищаться от прошлого страдали ничего не подозревающие люди.
Но в Большом театре контракты не раз и не два оказывались всего лишь клочками бумаги. Их соблюдение зависело от политической конъюнктуры.
– Истон! – кричу я. – Просыпайся! – Что случилось? – слегка приоткрыв один глаз, бурчит он. – Дерьмо! Я опаздываю на тренировку? Он перекатывается на спину, потянув за собой простыни, и моему взгляду открывается куда больше голого тела, чем мне нужно видеть. Я нахожу на полу его скомканные спортивные штаны и кидаю их на кровать. Штаны приземляются ему на голову. – Вставай, – умоляю я. – Зачем? – Потому что наступил конец света! Истон сонно моргает. – Что? – Мы в полной жопе! – кричу я, а потом заставляю себя глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. Но это не помогает, и я рявкаю: – Просто приходи в комнату Рида, хорошо?