Детский мир окрашен в чёрные и белые краски и не приемлет полутонов. Дети — это максималисты. Если они радуются, то нет в мире ничего, что звучит приятнее, чем их смех, если они плачут, то это страдания, которые разрывают сердце.
Когда у тебя совесть чиста, очень хорошо брести, куда тебя ведет дорога.
– Нехорошо это будет! Совесть свою послушай, что она тебе говорит? – Молчит, зараза, – ухмыльнулся Эдмар.
По поводу свободы существует одна интересная мысль: пока не потеряешь её, не понимаешь, что она значит.
– Альберт, неужели ничем нельзя помочь Энн? – спросил я.
– Посылай ей любящие мысли, – посоветовал он.
– И это все?
– Это очень много, Крис, – сказал он. – Мысли вполне реальны.»
Паренек удивленно вытаращил глаза, выдохнул и спросил нормальным голосом:
— Слушай, а может, ты ведьма?
— Сам такой! — выпалила я, тут же пожалев о своих неосторожных словах.
— Нет, мне не повезло, господин генерал. Ваши солдаты, которые не убили меня в воронке, а держали, как свинью, на холоде и сами замерзали, — фанатики. Они беспощадны к самим себе! Я их просил, чтобы они убили меня. Убить меня — было бы актом добра, но они не убили. Это не загадка славянской души, это потому, что я добыча. Не так ли? Вы считаете нас злыми и жестокими, мы считаем вас исчадием ада… Война — это игра, начатая еще с детства. Люди жестоки с пеленок. Разве вы не замечали, господин генерал, как возбуждаются, как блестят глаза у подростков при виде городского пожара? При виде любого бедствия. Слабенькие люди утверждаются насилием, чувствуют себя богами, когда разрушают… Это парадокс, чудовищно, но это так. Немцы, убивая, поклоняются фюреру, русские тоже убивают во имя Сталина. Никто не считает, что делает зло. Наоборот, убийство друг друга возведено в акт добра. Где искать истину, господин генерал? Кто несет божественную истину? Вы, русский генерал, тоже командуете солдатами, чтобы они убивали!.. В любой войне нет правых, есть лишь кровавый инстинкт садизма. Не так ли?
— Хотите, чтобы я вам ответил, господин майор? — спросил сухо Бессонов, останавливаясь перед немцем. — Тогда ответьте мне: в чем смысл вашей жизни, если уж вы заговорили о добре и зле?
— Я нацист, господин генерал… особый нацист: я за объединение немецкой нации и против той части программы, которая говорит о насилии. Но я живу в своем обществе и, к сожалению, отношусь, как и многие мои соотечественники, к мазохистскому типу, то есть я подчиняюсь. Я не всадник, я конь, господин генерал. Я зауздан…
— Очень любопытное соотношение, — усмехнулся Бессонов, устало опираясь на палочку. — Парадоксальное соотношение коня и всадника. Нацист, пришедший с насилием в Россию, против насилия, но выполняет приказания, грабит и жжет чужую землю. Действительно — парадокс, господин майор! Ну, так как вы мне задали вопрос, господин майор, я вам отвечу. Мне ненавистно утверждение личности жестокостью, но я за насилие над злом и в этом вижу смысл добра. Когда в мой дом врываются с оружием, чтобы убивать… сжигать, наслаждаться видом пожара и разрушения, как вы сказали, я должен убивать, ибо слова здесь — пустой звук. Лирические отступления, господин майор!..
Порой секрет зарыт так глубоко и спрятан так надежно, что его забывает даже сам хранитель.
Бог непознаваем: каждый из нас творит Господа по своему образу и подобию
— И кто ж тебя научил?
— Сердце, — шепотом ответила она.
— Но ведь сердце умеет только любить.
— Да. А любовь уже все умеет.
На дворе не XXI век кипуче летел вперёд, а с ноги на ногу сиротливо переминался XV.
...как говорили хоббиты, лишний раз пообедать не вредно.
Одиночество - это не плохо и не хорошо. Это нормальное состояние человека.
Снег обманчив. Выпадая, он дарит совершенно иррациональную надежду на то, что город наконец-то вырвался из бесконечной осени, но проходит день-другой — и с неба вновь начинает сыпаться мелкий противный дождь.
«По сути, от снега одна только грязь. Грязь и обманутые надежды», — так думал я, стоя на крыльце полицейского управления.
Впрочем, то же самое можно сказать и о нашей работе. Грязь и обманутые надежды.
Подобно всем сильным мира, он был окружен плотною стеной угодников и льстецов, которые редко дозволяли слову истины достигнуть до ушей его.
О разнице между болью и наслаждением. Боль мы помним в общих, пусть и ужасных, чертах, но по-настоящему не помним. А вот наслаждение мы помним во всех подробностях. Сами подумайте – разве не так? Когда человек отведал изысканнейшего вина, выкурил лучшую сигару, отобедал в превосходнейшем ресторане… даже прокатился в такой вот шикарной карете, как наша теперешняя… или же познакомился с поистине красивой женщиной, все менее яркие впечатления подобного рода, полученные ранее, сохраняются у него и дальше, годами, десятилетиями… до конца жизни! Боль мы никогда толком не помним. Наслаждение – во всех сибаритских подробностях – никогда не забываем.
Понаблюдав за вашими взаимоотношениями и немного пообщавшись с ней, я понял, что она при желании способна вынудить к суициду даже холодильник.
Отсутствие примеров великодушия, замечу, деморализует общество не меньше, чем излишняя снисходительность.
Между колоколен протянул я канаты, между окон протянул гирлянды, от звезды к звезде - золотые цепи, и вот я танцую.
Достоинство зачастую в молчании.
Женщины не осознают силу своей любви и стараются завоевать любовь мужчины, делая для него больше, чем им хотелось бы.
Кстати, до чего ужасно мыслят девушки: мечтают о браке, не успев даже влюбиться.
Море было зеленым и так пахло арбузами и свежими огурцами, что из него можно было делать салат. Волны были белыми, лохматыми и прыгали у борта, как пудели в цирке.
Нельзя выдать того, чего не знаешь.
Прошёл уже целый час, а Иван Гермогенович совсем забыл, где он находится и зачем пришёл сюда. Ему казалось, что он сидит у себя в кабинете, склонившись над микроскопом, и перед ним один за другим проходят его старые знакомые.Но что микроскоп?! Разве через стёкла микроскопа увидишь всего паука сразу? Конечно, нет. Микроскоп позволяет рассмотреть только глаз паука или кончик его ноги, или коготок, похожий на гребень, или узел паутины. А тут перед профессором сидел весь паук, огромный, как бык, и можно было сразу разглядеть его восемь глаз, две пары челюстей, восемь ног с коготками-гребнями и вздутое мягкое брюхо.Но больше всего радовало Ивана Гермогеновича то, что паук был живой и охотился.