С непомерным числом служащих, включая сорок поваров, вдвое больше приказчиков, порученцев и рассыльных и не считая особого божества – бога печей, Служба императорского стола приобрела важное значение и пользовалась значительным влиянием.
– Что, так сильно любишь? – Ее лицо кривится.
– Люблю. – Киваю я.
– За что? Что в ней такого?
«Потому, что мое сердце, остановившееся когда-то ради мести, вновь забилось рядом с ней – ради любви», – проносится у меня в голове.
– Я люблю то, каким становлюсь с ней. – Глухо произношу я. Меня заполняет грусть. – Тот, кем я был раньше, исчез, умер. Тот, кто на месте него сейчас, мне пока незнаком. Может, это и есть Я настоящий? Который не берет, а отдает и получает взамен еще больше. Который чувствует себя живым и счастливым, не думает о прошлом и не боится будущего. Я люблю не Мариану, я влюблен в нас с ней – в понятие «МЫ», как единое целое. Рассвет, закат в небе, дождь – весь мир становится другим, когда я смотрю на них, держа ее за руку.
паниковать никогда не поздно. А думать - никогда не рано.
- Короче, что тебе нужно? Подписанный кровью договор? Клятва на мизинчиках? Обет, принесенный великому Ктулху? Говори уже.
– Вашего слова будет достаточно, – сухо кивнула я.
– Хорошо, даю слово. Ты рассказываешь мне, я тебе, и мы вместе пытаемся спасти мир.
дух нуждается в нелепых капризах так же, как тело - в пище
Все животные равны. Но некоторые животные более равны, чем другие.
— Ну, чего ты? — Алекс облокотился о фальшборт и спросил: — По дому скучаешь?
...
— Скорее, боюсь, — улыбнулась она. — Не поймут, кого я привела с собой…
— Думаешь, буду для них недостаточно хорош?
— Смотрю, пару недель вместе с Эриком, и ты понабрался от него шуточек, — Джейна легко пихнула его в грудь.
— Обижаешь, — Алекс усмехнулся, перехватив ее руку. — Это мои собственные…
Большинство мужчин похожи на собак. На вид грозные, любят рычать по пустякам, но, в сущности, очень привязчивы. А большинство женщин, как кошки, ласково мурлычат, и никто не знает, что у них на уме.
– Трупные пятна находятся в стадии гипостаза, – вслух начал я. – Имеют розовато-красный оттенок…
– Что может, – подхватил Ван Хелзинг, – свидетельствовать об отравлении угарным газом…
– Либо о том, что тела переносили из теплого помещения в холодное и обратно, – присовокупил я.
– Либо об отравлении редкими растительными алкалоидами, – внес свой вклад Холмс.
– А также о смерти от переохлаждения…
– Когда Сид Аткинс в заливе утонул, на нем тоже пятна были, – мрачно сообщил Том из дальнего угла. – А еще крабы. Я с тех пор крабов больше не ем.
не по-людски это: свою боль чужой болью гасить.
Может быть, те, про которых я рассказал, теперь были бы недостаточно учены или, как говорят, «непедагогичны» и не могли бы быть допущены к делу воспитания, но позабыть их не следует. То время, когда все жалось и тряслось, мы, целые тысячи русских детей, как рыбки резвились в воде, по которой маслом плыла их защищавшая нас от всех бурь елейность. Такие люди, стоя в стороне от главного исторического движения, как правильно думал незабвенный Сергей Михайлович Соловьев, сильнее других делают историю. И если их «педагогичность» даже не выдержит критики, то все-таки их память почтенна, и души их во благих водворятся.
- О, плащ – это хорошо! Ладно, я в ателье, - заметила я, надевая предложенный плащ с глубоким черным капюшоном.
- А не могли бы вы по дороге завести магическую косу точильщику? А то у нас на заднем дворе травы по пояс! – остановил меня дворецкий перед самой дверью.
— Тогда демон и говорит ангелу: «Подашь на меня в суд? И где, по-твоему, ты сумеешь найти адвоката?»
Студенты опустили головы. Я мысленно зааплодировал. Что врать? Я бы не смог сказать лучше. Дагеор обладал завидным красноречием. Казалось, поставь его перед пнем – и он уговорит его расцвести и зазеленеть.
Из предисловия (1981):Я был убежден тогда и еще сильнее убежден теперь, что города - анахронизм, от которого нам пора избавляться. В последние годы кризис городов стал еще очевиднее. Типичный современный город - это блестящий центр, окруженный разрастающимися кольцами гетто. Когда-то давно, когда средства связи и транспорт были примитивны и медлительны, в существовании городов был свой смысл. Поначалу люди сбивались в них ради безопасности, позже чтобы удобнее было вести дела. Теперь города утратили функцию защитного сооружения; большей частью за городом жить даже безопаснее, чем в его стенах. А современные средства связи упразднили необходимость жить по соседству со своим деловым партнером. Для деловых операций совершенно неважно, где находится ваш партнер - на соседней улице или за несколько тысяч миль. Город пережил свое предназначение; поддерживать в нем жизнь накладно, жить неуютно, а дышать нечем.
— Ваше Величество! — Ив растекается в глубоком реверансе, влезая между нами, как вошь. — Я пыталась удержать его в постели, но…
— Для женщины, которая пытается удержать мужчину в постели, графиня, на вас слишком много одежды.
Все золото в мире не стоит даже одной человеческой жизни.
Любовь не подвластна логике, она существует по своим, только ей ведомым законам, неизвестно для чего превращая лучшие умы человечества в безнадежных глупцов.
– Кошки и бабы гуляют сами по себе, а мужики и собаки к ним приноравливаются, – вдруг процитировала она.
– Сама придумала? – насторожилась я.
– Нет, мне слабо. Почерпнула из умной книги, нет-нет и прочтешь что-нибудь путное.
– Мудрость сия мужского происхождения?
– Конечно, бабы народ скромный.
— Смотри у меня, не сдохни! — погрозил поручик. — А то я тебя убью.
Но, отсмеявшись, приходилось согласиться, что, отвечая беззаконием на беззаконие, никогда не обретешь законности. Другого пути просто не было. Так же, как, отвечая насилием на насилие, можно только увеличить насилие, а отвечая ложью на ложь – никогда не получишь истины. Опять наш растрепанный компьютер был прав.
Он стоит передо мной, этот некогда грозный хищник, теперь – старый, разъяренный и абсолютно бессильный зверь в клетке собственного тела и возраста.
Он больше не имеет надо мной власти. Никакой. Ни денежной, ни физической, ни эмоциональной. Он – пленник времени, а я – его смотрительница. И это… восхитительно.
Быть человеком - это не то, как ты выглядишь. Это то, как ты обращаешься с другими людьми.
— Опомнись! Ты себя должен спасать, а не меня! Я тебе никто! Уходи!
— Заткнись! — в отчаянии шипел Матвей, обдирая руки и куртку о грубый шероховатый прут. Шея и лоб взмокли от напряжения. В висках пульсировало: у-хо-ди, у-хо-ди. А небо салютовало ему падающими звездами. Балка не поддавалась. Время истекало. И Ватрушкин был прав. Тысячу раз прав. Матвей должен спасать себя, свою жизнь, своих родителей. Он должен выбрать их, а не чужого одноклассника Ватрушкина из другой реальности. Это было логично, правильно и разумно — просто взять и уйти сейчас.
Оставить его и вернуться в собственную жизнь. Он и в самом деле не пропадет, у него есть телефон, он знает свои координаты. Его обязательно найдут…
Но в этой безупречной логической цепочке было одно «но». И оно не имело разумного объяснения. Матвей знал, что не уйдет. Он просто не мог этого сделать.
А в каждой банке лежало человеческое сердце. Сверху на ярлычке, приклеенном к стеклу, было написано имя и прозвище того, в чьей груди оно раньше билось.
... На одном было написано: «сердце господина начальника округа», на другом — «сердце главного лесничего». На третьем просто — «Иезекиил Толстый», на пятом — «король танцев». Дальше подряд стояли шесть сердец скупщиков хлеба, три сердца богатых ростовщиков, два таможенных сердца, четыре судейских…
— Видишь, — сказал Михель-Великан, — ни одно из этих сердец не сжимается больше ни от страха, ни от огорчения. Их бывшие хозяева избавились раз навсегда от всяких забот, тревог, неприятностей и прекрасно чувствуют себя, с тех пор как выселили из своей груди беспокойного жильца.