Пленник стоял у решетчатой двери, протягивая к ним грязные руки. Такой худой, что напомнил Сюзанне ужасные фотографии узников концентрационных лагерей, которые она когда-то видела, тех, кто выжил в Освенциме, Берген-Бельзене, Бухенвальде, живых (пусть и едва) обвинений человечеству в целом, в болтающихся, как на вешалке, полосатых робах, этих жутких шапках с плоским донышком и ужасно яркими глазами, которые так хорошо все чувствовали и понимали. «Нам так хочется не знать, кем мы стали, — говорили эти глаза, — но, к сожалению, мы знаем».
Есть сервис ru.readability.io, в котором уже заложено несколько формул оценки понятности и простоты текста. Вносите текст в окошко, проверяете, получаете результаты. Можете проверить через него 10–15 ваших уже готовых текстов, чтобы узнать, насколько доступным языком вы в принципе пишете.
Если я уйду жить в лес, мне никто ничего не скажет. Если это сделает женщина, скажут, что она ведьма. Если я молчу, кого это волнует? Я просто неразговорчивый. Если молчит женщина – значит, она тронулась умом.
- Милая, ты раз за разом пытаешься упасть к моим ногам, - сыронизировал он.
- Пока это ты у моих, - огрызнулась я.
- Так присоединяйся.
В конце концов, важны будут лишь последствия наших поступков и решений. Всем будет глубоко наплевать на их мотивы.
Вам сейчас кажется, что вас никто и никогда не поймет. Так бывает всегда — свое болит сильнее, чем чужое.
Обычно люди вспоминают про честность перед тем, как солгать.
Сердце может думать, что ему-то виднее, но чувства знают, что разлука вымарывает людей из жизни. Друг становится предателем, удаляясь – пусть с тоской, пусть с неохотой – из нашего пространства, и мы, несмотря на все мольбы сердца, судим его по всей строгости. Добровольное отсутствие (каким бы недобровольным оно ни было) – это отречение от любви. Воспоминания иногда становятся бездушной повинностью, потому что вспоминаем мы ровно столько, сколько можем вынести. Мы соблюдаем несложный ритуал, но отгораживаемся от ужасной памяти, которая сильнее воли. Мы отгораживаемся от комнат, от обстановки, от предметов, которые вызывают галлюцинации, которые заставляют чувства вскинуться, помчаться вслед за призраком. Мы оставляем тех, кто оставил нас, мы не можем позволить себе страдать, мы должны жить так, как уж выходит.
К счастью, чувства не так уж легко перехитрить – точнее, их не удается перехитрить слишком уж часто. Они находят дорогу обратно и вслед за собой выводят нас к тому, за что еще можно схватиться. И в своей пылкой неверности они не знают жалости.
Я тебя не ценю, не знаю, не чувствую, не понимаю
Я люблю не тебя, а того, кого по ночам обнимаю
Я с тобой не лажу, тебя не глажу, не терплю и не выношу
Я люблю не тебя, а того, в чей затылок утром дышу
Не тебя, а рельефы тела, отзывчивого, как слово
Не тебя, а ландшафты мира, пушистого и незлого
Не тебя люблю, а масштабы знака и звука
Во вселенной, где общие ноги и рука продолжает руку
Умоляю тебя, ни слова, обнимай меня и плыви
Вдоль кривых берегов земли, не созданной для любви.
Мы в состоянии только предположить, что существуют определенные формы, которые обладают великой силой внушения и плохо воздействуют на разум чувствительного человека, воспринимающего их как кошмарные тени таинственных сил Вселенной и безымянных реальностей, которые обыкновенный человек, защищенный своим иллюзорным здравым смыслом, не в силах осознать.
Юриспруденция всегда была моей религией. Конечно, у нее есть свои недостатки, однако на протяжении всей своей профессиональной жизни я искренне верила в законность и правопорядок как основу современного общества. Видела в них оптимальную возможность регуляции демократических отношений. Теперь я не знаю, во что мне верить. Есть ценности, которые невозможно объяснить или измерить параграфами закона. И, как и сама жизнь, закон игнорирует то, что обычный человек называет справедливостью.
Люблю повеселиться. Особенно за чужой счет.
Какими бы эффектными вы ни были в переключении между задачами, вы все равно работаете менее эффективно, чем могли бы делать это другим способом. У вас уходит гораздо больше времени на выполнение той или иной работы, чем у людей, которые концентрируются всего лишь на одном требующем внимания действии за один раз.
Какое ужасное выражение! "Не имеет отношения к теме", - значит, человек отрешен от самого себя. Каждый из нас - тема, и вдруг мы становимся никому не нужны. "Не иметь отношения к теме" все равно что умереть.
Я не могу просить прошения у Аллаха за свой грех, потому, что не считаю тебя своим грехом.
Место здесь холодное и глухое. В округе почти никто не живет. Я бы здесь долго не выдержал. Вот в таких местах людей и убивают. Ничего удивительного.
На мой взгляд, вселенной на нас наплевать, она едва ли станет портить кому-то день только потому, что ему случилось пройти под приставной лестницей. Или потому, что тринадцатое выпало на пятницу. Но кое-кто ведь по умопомешательства себя из-за такого доводит, правда?
Вам, смертным, хорошо удается бежать от самих себя, но в конце концов реальность все равно вас настигнет
– Я не верю в Бога… – Я тоже не верю, причём тут это? – А то, что зло придётся пойти и наказать самой.
Один открыл дверь, а второй завел девушку, гордо смотрящую себе под ноги.
Я подошла к ней совсем близко и могла видеть все тонкие морщинки, которыми время уже пометило ее лицо. Но и за ними малышка Люси осталась прежней, ведь люди не меняются с течением лет. Они остаются такими же, как в юности, только делаются печальне и ранимее.
Людей нервирует, когда с ними говорят сидя, а они стоят.
Слaбые духoм всегдa все видят через траурную вуaль; душa самa создaет свoи горизoнты; вaша душа сумрaчна, это oнa зaстилает ваше небo тучaми
Я стремился туда, как стремятся к острову во время шторма. Собственно, этим словом Лихачёв наш Отдел и называл. Спасая от ареста нашего коллегу, имевшего неосторожность переписываться с Солженицыным, он сказал ему: «Вы не понимаете, что живёте на острове».
Но культура не терпит пустоты, и зияющую пустоту, возникшую в результате сексотрясения, заполнила гастрономия. Гастрономия делится на обычную и неприличную; существуют обжорные извращения и альбомы ресторанной порнографии, а принимать пищу в некоторых позах считается до крайности непристойным. Нельзя, например, вкушать фрукты, стоя на коленях (но именно за это борется секта извращенцев-коленопреклоненцев); шпинат и яичницу запрещается есть с задранными кверху ногами. Но процветают – а как же иначе! – подпольные ресторанчики, в которых ценители и гурманы наслаждаются пикантными зрелищами; среди бела дня специально нанятые рекордсмены объедаются так, что у зрителей слюнки текут. Из Дании контрабандой привозят порнокулинарные книги, а в них живописуются такие поистине чудовищные вещи, как поедание яичницы через трубку, между тем как едок, вонзив пальцы в приправленный чесноком шпинат и одновременно обоняя гуляш с красным перцем, лежит на столе, завернувшись в скатерть, а ноги его подвешены к кофеварке, заменяющей в этой оргии люстру. Премию «Фемины» получил в этом году роман о бесстыднике, который сперва натирал пол трюфельной пастой, а потом ее слизывал, предварительно вывалявшись досыта в спагетти. Идеал красоты изменился: всех красивее туша в десять пудов – признак завидной потенции едока. Изменилась и мода: по одежде женщину не отличишь от мужчины. А в парламентах наиболее передовых государств дебатируется вопрос о посвящении школьников в тайны акта пищеварения. Пока что эта зазорная тема находится под строжайшим запретом.