Загадкой был и его редкий талант, превращение заурядного человека в гения. Не было это загадкой только для его матери, которая чуть ли ни с раннего детства считала его гением. Загадкой была его одинокая скитальческая жизнь в разных странах и городах. Загадкой было и движение его души, то наполненной радостным восторженным восприятием мира, то погруженной в глубокую и мрачную тоску, которую он называл «хандрой».
Работа была их оазисом, которому они отдавали дни, недели, месяцы.
Вот так Джорджи рушила свое семейное счастье.
Она выбирала то, что ей лучше удавалось. Выбирала отношения, где на нее не давили обязательства. Переложив семью на плечи Нила, она отступала туда, где ей жилось легче. В работу.
Ее одежда всегда была в чудовищном беспорядке....Но в голове у нее всегда был удивительный порядок – и она знала, что чувствуют другие люди.
именно вождь делает толпу – народом. Вернее, в том числе и вождь. Он поддерживает уровень индивидуальности: если личностей мало, народ становится толпой.
Желания каждого человека находятся на севере. Когда они сбываются, надо идти на юг.
Жизнь нельзя разгадать или заболтать, ее можно только прожить, причем самым подходящим для этого способом.
Правду знают лишь двое. Абсолютную правду. И я не из их числа.
В городе религия не так красива, как в деревне, где живут крестьяне, самому образу жизни которых уже присуще нечто глубоко религиозное. В городе религия похожа на машину, а в машине никакой красоты нет, в деревне, однако, вера в Бога пробуждает те же чувства, что и цветущее хлебное поле, или просторный пышный луг, или восхитительные волны отлогих холмов, где на вершине прячется уединенный дом с тихими обитателями, коим раздумье – близкий друг. Не знаю, мне кажется, в городе приходский священник чересчур близко соседствует с биржевым спекулянтом и с безбожным художником.
В наши дни почти никто не держал печатных фотографий. Изображения хранились в памяти компьютеров, выкладывались в социальных сетях, пересылались в электронном виде. Их просматривали на дисплеях. Новые технологии позволяли вам показывать свои снимки гораздо большему числу людей, чем прежде, но возникал вопрос: что станет со всеми этими запечатленными моментами жизни лет через двадцать? Не окажутся ли они в какой-то устаревшей базе данных, как ненужные вещи на свалке? Что произойдет с фотографиями, которые нельзя подержать в руках?
Море хранит свои тайны...
С детства я помнила одну мудрость - нехорошо и стыдно читать чужие письма и душевные возлияния.
– Почему бы тебе не взять те же блюда, что и у меня? – спросила я метаморфа, когда он в очередной раз, присев рядом, стал выкрадывать еду из моей тарелки.– Там не так вкусно, – возразил он. Пока я подбирала слова для ответа, Дерил нагло выхватил ложку из моих рук и приступил к супу. Моему, между прочим!– Ты совершенно не воспитан!– Угу.– И лишаешь меня полноценного ужина!– Не ворчи, я схожу за добавкой.– И сам же все съешь!– Не исключено. Рядом с тобой такой аппетит просыпается!– Так отсядь.– Не-а, мне и тут все нравится!
Ты бережёшь детей для жизни, которую не стоит жить.
Если мужчина любит – он принимает решение.
- Вы вчера незаслуженно оскорбили нашу честь и достоинство...
- Морду набили, - поправил Касси.
Предвидение: ощущение воспоминания о чем-то, что еще не произошло, но несомненно произойдет. Не предсказание, конечно, а именно перемещенная память.
Целоваться – это же как кататься на велосипеде. Если научился, то на всю жизнь.
– И я опять скажу: скорби Сатаны! Скорби неизмеримые, как сама вечность. Вообразите их! Быть изгнанным с небес! Слышать сквозь бесконечные сферы отдаленные голоса ангелов, которых однажды он знал и любил! Блуждать среди пустынь темноты и тосковать о небесном свете, который был раньше воздухом и пищей для его существа, – и знать, что человеческая глупость, человеческая жестокость, человеческий эгоизм держат его таким образом в изгнании, отверженным от прощения и мира! Человеческое благородство могло бы поднять заблудщего духа к пределам его потерянных радостей, но человеческая подлость тянет его опять вниз.
Современникам не дано узнать, что из пережитого ими история отберет на века, что истлеет в газетной подшивке, а что превратится в легенду. Конечно, хочется думать, что ленинградская блокада останется надолго в памяти народов. Но какой она увидится потомкам? Как время перекроит ее, что сотворит из тысяч трагедий, какой миф создаст из стойкости и ужаса, из мороза и голода? Мы об этом не узнаем, как не узнали жители осажденной Трои, что человечество из девятилетней осады их города сохранит мифы о прекрасной Елене, о троянском коне, о золотом яблоке раздора. Сколько в те времена было войн значительней и страшнее, а в живой памяти человечества осталась эта, связанная с маленьким городом Троей. Конечно, тут заслуга автора «Илиады» и «Одиссеи», но у истории есть свои причуды, она совершает порой произвол и несправедливость, предавая забвению и героев, и жертвы, приносимые народами.
Ему не нравился её новый взгляд исподлобья, не нравилось, как она сутулилась. И как опускались уголки её губ. И как старательно она делала вид, что всё остаётся по-прежнему. Что она идёт по правильной дороге, а её представления о собственной роли в мире, вбитые в голову бабушкой и школьными наставниками, всё ещё работают. Шадек понимал, что других представлений Бивилке не давали, а определять их для себя самостоятельно она была не приучена.
Как выглядит человек, собирающий в кучу сломанные вещи и говорящий себе, что они вполне ещё ничего?
Что происходит с деревянным колышком, который попытались вбить в лист железа?
- Да, ты можешь сделать глупое лицо?
- Запросто. Любой школьник это умеет, очень помогает, когда тебя вызывают к доске.
— Это как в войне — любая победа может обернуться поражением, так и наоборот. И дело даже не в том — во что ты играла. Вопрос — зачем ты вообще вступила в игру.
- Ну и что это за балаган? - спросила я, устраиваясь на лавке, сдвинув в сторону чучело гигантского муравьеда.
Бабушка обиженно поджала губы:
- Ужо и повеселиться на старости не дают.
Потом морщинки в уголках рта разгладила радостная улыбка.
- Видала, как я их?
- Да, бабуля, накуролесила вдосталь. Парни теперь седмицу заикаться будут.
- Угу, - привычным пассом от двери Яга распахнула окошко: - Теперь, Лутоня, покричи погромче, для достоверности.
Я вообще люблю говорить сама с собой. Отчего бы не поговорить с интересным человеком, правда же?
Нет ничего более ненавистного лжецу, чем обнаружить, что ему солгал другой лжец.