Единственный смертных грех - это когда ты сдаёшься.
Никогда ничего не принимай как должное, сказал бы Лилиенталь, потому что никто тебе ничего не должен.
Дом там, где начало.
Так бывает, что люди вырастают друг из друга, как из вещей. И в дружбе, и в любви. Это грустно. Но абсолютно естественно.
Мне нравилась эта власть – иметь возможность не смотреть на него, когда все гости ресторана шеи сворачивали, иметь возможность не замирать от восторга, когда он мне улыбался.
Сначала она забегала вроде как в помощь Карисе, потом детей с собой привела, и опомнилась Кариса только тогда, когда стал забегать столоваться и муж Таниль. А потом еще являться пьяным, скандалить, блевать под забором и одалживать у Вилта деньги. И эту пьяную скотину видели дети! Пришлось это дело обрывать, и жестко. Договориться с подругой, отводить к ней детей на время, самой брать работу на дом, выпроваживать наглых гостей…
Первым не выдержал зять. Не такой уж и молодой, не ленинградец, он воскликнул:
— Зачем, ну зачем нужны были такие страдания? Сдать надо было город. Избежать всего этого. Для чего людей было губить?
Так просто, естественно вырвалось у него, с досадой на нелепость, на странность того, минувшего. Поначалу мы не совсем поняли, что он имел в виду. Ему было лет тридцать пять, бородатый, вполне солидный мужчина, казалось, он не мог не знать. Потом мы сообразили, что мог. То есть, вероятно, он где то когда то слыхал, читал о приказах гитлеровского командования, о планах фюрера уничтожить, выжечь, истребить, но ныне все это стало выглядеть настолько безумным, фантастичным, что наверняка потеряло реальность.
Время, минувшие десятилетия незаметно упрощают прошлое, мы разглядываем его как бы сквозь нынешние нормы права и этики.
... когда я подошла к церкви и приложила ладонь к стене,меня как будто Ангел обнял. Я даже почувствовала тепло от его крыльев. ... А потом, когда смотрела вокруг на людей, на дома, на церковные купола с православными крестами, то внезапно осознала, что мир будет жить ровно до той секунды, пока стоит Москва.
– Я, кажется, начинаю понимать, – сказал Тринидад, – что получить ребенка напрокат на праздники так же трудно, как украсть масло у человека, который собрался есть блины.
– Не подлежит никакому сомнению, – отозвался Судья, – что семейные узы приобретают в этот период года исключительную, так сказать, прочность.
Тот,кто забыл свое прошлое,обречен повторять все свои ошибки.
Удивительно, как в каждом дачном доме, независимо от того, кто его хозяева, обязательно оказывается первый том «Хождения по мукам», или «Молодая гвардия», или какая-нибудь другая старая книга в потертом тканевом переплете с выдавленной надписью «издательство «Детгиз», 1957 г.», даже если это новый дом, построенный несколько лет назад — словно эти книги заводятся сами по себе, стоит первый раз заколотить окна на зиму и уехать в город, просто вдруг возникают в самом пыльном, незаметном углу, чтобы выпасть нам в руки в тот самый миг, когда мы маемся от дачной скуки и ищем, что бы почитать.
Если что-то горит от того, что я косо посмотрела, значит проектировщик где-то ошибся. Я же всегда знаю, что делаю.
— Я заключил с собой мир. — Эту войну выиграть труднее всего.
В самый приятный момент что-то со всей экзистенциальной беспощадностью обязательно напомнит о Вечности. Иначе не бывает
«Надо бежать, но не слишком быстро, а то не догонят».
На развязанном шнурке в руках бойца раскачивался тяжелый армейский ботинок. Такой же, как на любом из нас. В ботинке оставалась ступня в шерстяном вязаном носке. Осколок раздвоенной сероватой кости остро торчал из порванной буро-пятнанной козьей пряжи.
«Не волнуйтесь, я хорошо знаю Костика, мы с ним вместе грабим банки»
Если завтра я в вечность уйду,Не надо по мне горевать,Я оставлю вам сердце своё,Оно будет жить среди вас.И любовь, что в душе моей,Будет для вас сиять,Освещать вашу жизнь с небес,Утоляя вашу печаль.
На всякого зверя - волчица сыщется.
— Жизнь подобна поезду, мадемуазель. Она вечна. И хорошо, что это так.
— Почему?
— Потому что поезда в конце концов приходят на станцию своего назначения. Об этом есть хорошая пословица на вашем языке, мадемуазель.
— «Путешествия кончаются встречей влюбленных», — произнесла Ленокс и горько засмеялась.
Пребывание в шестнадцатом веке в немалой степени изменило взгляд бывших питерцев на жизнь. Они впервые узнали, что десяток плотников может поставить три дома и церковь общей площадью в шесть соток всего за два дня, а не заниматься строительством десятки лет, как это делали их родители, обживаясь на дачных участках. Впервые поняли, что мясо не может стоить дороже каши – поскольку крупу нужно выращивать, а мясо само бегает по окрестным лесам. Что дубленки и шубы – это бросовая одежонка, сшиваемая из шкур забитого на мясо скота или добытой дичи, а вот настоящий тверской ситец, персидский шелк, рязанское или английское сукно – ткань для действительно красивой, парадной и дорогой одежды. Наравне с мехами стоял по дешевизне только лен (...)Что из дерева можно делать дверные петли, засовы, ложки, миски, ведра и бочки – а металл следует использовать только для самых крайних нужд. Что сено нужно в повседневной жизни постоянно: его требуется стелить перед порогами домов вместо ковриков, им набивают тюфяки для сна, им присыпают отходы в туалетах, избавляясь от неприятного запаха. Дешевое кровельное железо, которым в двадцатом веке заменяли на Крышах дорогое дерево, здесь ценилось бы в несколько раз дороже всей кровли вместе с дранкой.
В самой себе — гордость и грязь. Гордость сияет только на фоне грязи. А без гордости утонешь в этой грязи по колено. Одно не бывает без другого.
"Не имеет значения, насколько хороши ваши идеи, если вы не способны донести их до своего читателя."
Все это лишь иллюзия. Мифы о сотворении мира, религия, наука. Мы сами придумываем как работает время, и поэтому можем, например, представить себе, как отматываем назад свою запись вселенной, и не сомневаться в том, что там, на этой пленке, запечатлено в отрезке времени, который мы называем "вчера". Но и вчера тоже существует лишь потому, что мы его придумали: оно не реально. Невозможно доказать, что вчера вообще было. Все, в чем мы сами себя пытаемся убедить, не более чем вымысел, легенда.
Остерегайся книг, это спящие демоны.