Мы живем дольше, общаемся в соцсетях наедине с экраном, а глубина чувства мельчает. Скоро останется жалкая приливная лужица, потом воды с наперсток, потом микрокапелька.
Тот, кто может, должен помогать тому, кто не может. И кто-то должен заступиться за тех, кто сам не может за себя заступиться.
Вот, блин, поколение зомби - да взорвись сейчас мир, баронесса так в ад и отправится, продолжая параллельно сообщение подружке в чате набирать.
Она все еще была слишком раздражена , чтобы встречаться взглядом или хотя бы пытаться поговорить с Пиппином , но и он не стал для этого задерживаться .Он поспешно удалился в раздевалку . В отсутствие Пиппина , на которого можно было бы злиться , ее охватило чувство неловкости. Она чувствовала себя пришибленной.
Над футбольным полем вдруг опять возникал храм, и опять бил колокол. Как будто вечность отмеряла свое мгновение между этими двумя ударами – в начале фильма и в конце. И стало ясно, что вино будет всегда, кто бы что там ни делал, спасал его или не спасал. И колокол будет бить всегда. И мужчины всегда будут сидеть за столом и о чем-то говорить. А всё остальное – по кругу, всё будет просто длиться и бесконечно повторяться, наматывая человеческий опыт, опыт поколений, а если и будет какое-то развитие, то только вглубь самого себя, от рождения к рождению. Человечество так и будет заниматься своей вечной задачей – кропотливо селекционировать гениев, а те, в свою очередь, будут спасать само человечество или вовлекать его в новые беды.
Вину не нужен циклотрон. И хлебу он не нужен. И для того, чтобы любить, ничего не нужно, кроме любви.
— Веник, — я захлопнула книгу, — мне нужна помощь.— Думаешь, мне так понравилось играть благородного героя, что я жажду повторить. — Он задумался и вдруг стал похожим на того прежнего падальщика, того, у кого ума хватает лишь вскрыть могилу да убраться с дороги более сильного. Зачарованный туповатый взгляд, безвольный подбородок, сутулость, нитки слюны в уголке рта не хватает. — Давай вернемся обратно. Ты правильная высокомерная девка Седого демона, хоть и в прошлом, я недалекий падальщик. Идет?
Ницше пошел в своих рассуждениях дальше и в сочинении «Так говорил Заратустра» писал: «Ты идешь к женщине? Не забудь захватить с собой хлыст!» По поводу этого высказывания Бертран Рассел съязвил: «Девять женщин из десяти отобрали бы у него этот хлыст, и, понимая это, он избегал женщин…»
Муха влетела в открытую форточку и оказалась на уроке зоологии.
– У мух тело длиной от 2 до 15 миллиметров – тёмное, покрыто волосками и щетинками.
"Это обо мне, – подумала муха. – Послушаем".
– На лапках у одной мухи – 344 миллиона микробов.
"Вот чёрт!" – муха с ужасом посмотрела на свои лапки.
– А в южной и средней Африке, – продолжала учительница, – живут мухи цеце, которые разносят смертельные заразные болезни.
– Я не цеце! Я не цеце! – закричала муха на весь класс.
Одно из так называемых идеальных требований культурного общества гласит: “Возлюби ближнего твоего, как самого себя”.Это требование имеет всемирную известность. Оно, безусловно, старше христианства, предъявляющего это требование в качестве собственного горделивого притязания, но оно все же не является по-настоящему древним: еще в исторические времена оно было совершенно чуждо людям.Попробуем подойти к нему наивно, словно впервые о нем слышим. И тогда нам не совладать с чувством недоумения. Почему, собственно говоря, мы должны ему следовать? Чем оно нам поможет? И главное — как его осуществить? Способны ли мы на это?Моя любовь есть для меня нечто безусловно ценное, я не могу безответственно ею разбрасываться. Она налагает на меня обязательства, я должен идти на жертвы, чтобы выполнять их. Если я люблю кого-то другого, он должен хоть как-то заслуживать моей любви.Он заслуживает любви, если в чем-то важном настолько на меня похож, что я могу в нем любить самого себя; он того заслуживает, если он совершеннее меня и я могу любить в нем идеал моей собственной личности. Я должен его любить, если это сын моего друга, и боль моего друга, если с ним случится несчастье, будет и моей болью — я должен буду разделить ее с ним.Но если он мне чужд, если он не привлекает меня никакими собственными достоинствами и не имеет никакого значения для моих чувств, то любить мне его трудно. Это было бы и несправедливо, поскольку моими близкими моя любовь расценивается как предпочтение, так что приравнивание к ним чужака было бы для них несправедливостью.Если же я должен его любить, причем этакой всемирной любовью, просто потому, что он населяет землю — подобно насекомому, дождевому червю или кольчатому ужу, — то я боюсь, что любви на его долю выпадет немного. Во всяком случае, меньше, чем я, по здравом размышлении, имею право сохранить для самого себя.Зачем тогда торжественно выступать с подобным предписанием, коли его исполнение невозможно считать разумным? Но трудностей здесь еще больше. Этот чужак не только вообще не стоит моей любви. Сказать по чести, он скорее заслуживает моей вражды, даже ненависти.Ко мне он не испытывает ни малейшей любви, не выказывает никакого уважения. Если ему это на пользу, то он не задумываясь причинит мне вред, даже не соразмеряя величину полученной им пользы и нанесенного мне вреда. Да ему и польза не обязательна; если хоть какое-то его желание при этом удовлетворяется, то ему все нипочем: он готов насмехаться надо мною, оскорбить, оклеветать меня, потешиться своею властью, и чем увереннее он себя чувствует, чем я беспомощнее, тем вернее можно ждать от него чего-нибудь подобного.Если он ведет себя иначе, если, будучи совсем мне чужим, он щадит меня или оказывает мне внимание, то мне не понадобятся всякие предписания, чтобы платить ему той же монетой. Я не сказал бы и слова против, если бы эта величественная заповедь звучала так: “Возлюби ближнего твоего так, как он любит тебя”.
Проигрывать больно, но это ещё не провал.
Над головами пролетают груженые смертью штурмовики, и на станции стоят эти страшные рефрижераторы с обгоревшими останками солдат; а в ста метрах от них, на привокзальной площади, мужики пьют пиво и таксисты торгуются из-за выручки.
Это странный город.
Это только в песнях о древних героях можно расстреливать одну вязанку стрел за другой, а в жизни не так-то легко раз за разом поднимать на вытянутых руках половину собственного веса.
В кармане звонит телефон. Выуживаю его — сообщение от Райана (я с ним еще не виделась, он вернулся только сегодня ночью): У меня есть для тебя кое-что из Вермонта. И через секунду еще одно сообщение: Это не герпес.
Пишу в ответ: Хорошо, а то было бы неловко, если бы мы оба приготовили один и тот же подарочек.
Увы, любовь не только существовала, но ею была как бы пропитана вся эта теплая степная ночь. Любовь была во всем: в темном небе, засыпанном серебристым песком мелких летних звезд, в хрустальном хоре сверчков, в мягких порывах теплого, почти горячего полуночного ветра, несущего пряные запахи чабреца и цветущей полыни, в далеком лае собак и особенно в огоньке светлячка, который, казалось, горит где-то за тридевять земель, а на самом деле стоило лишь протянуть руку - и мягкий, невесомый фонарик уже лежал на ладони, освещая вокруг себя крошечный участок кожи своим безжизненно-зеленым селеновым светом.
Усеяно и пронизано и затемнено и подрано и призрачно и, конечно, будто калейдоскоп на калейдоскопе.
В конце концов, литература - это же не только про искусство, но и про мир вокруг нас.
Я зряч — без глаз; без языка — кричу.
Зову конец — и вновь молю "Пощада!"
Кляну себя — и всё же дни влачу.Мой плач — мой смех. Ни жизни мне не надо,
Ни гибели. Я мук своих — хочу...
И вот за пыл сердечный мой награда!
Слово, мовлене часто викликає спротив не через свою суть, а залежно від того, хто, як і коли мовить. Тому часто ліпше залишити людину наодинці з книгою, і тоді потрібні слова самі проникнуть в душу, зроблять те непомітно, тихо, потаємно.
математика не похожа на политическую карту мира, где страны разделяются четкими границами и аккуратно окрашиваются каждая в свой цвет: розовый, зеленый или голубой. Она скорее напоминает естественный ландшафт, где никогда нельзя сказать наверняка, где заканчивается долина и начинаются предгорья, где лес переходит в лесостепь, кустарниковые заросли и настоящие степи, где озера вплавляют в окружающий ландшафт свои водяные зеркала, а реки связывают заснеженные горные склоны с далеким океаном. Но этот вечно меняющийся математический ландшафт состоит не из скал, воды и растений, а из идей, и соединяет все вместе не география, а логика.
Матери по определению всегда измучены и сыты по горло такой жизнью. Они по определению сперва орут, а потом извиняются. У них по определению вечно болит голова.
"... с людьми, и с вещами вечно одна и та же история – только выбросишь из своей жизни, ан, глядишь, тут же понадобится..."
в книгах заключены души людей, живших до нашего рождения, а также живущих в наши дни, и книга есть как бы всемирная беседа людей о деяниях своих и запись душ человеческих о жизни
В доме – хоть шаром покати, последний медяк истратили. Моя уже волком смотрит, того и гляди слюна с клыков закапает, пол прожжет. Червяк ты, говорит, дрищ никчемный и жук навозный. Лучшие годы на тебя угробила, красоту сгноила девичью, неописуемую. Ага, отвечаю, красота такая была, что встречные чуть ли не в подворотни прятались. Ну, то есть не отвечаю, конечно, а думаю про себя. А то ведь так развопится, что стекла в доме полопаются. Со стаканами заодно
В третий или четвертый раз поправив мантию, распахнул двери аудитории. Студентов оказалось всего семеро. И большую часть из них я знал.
Змеючка, когтистый, обаяшки-взрывашки и Ленор. Кроме них - худенькая девочка, на которой форма висел, словно с плеча старшей сестры, и парень в очках с затемненными стеклами и огненно-рыжей шевелюрой. Прекрасная компания, чтобы покончить с собой. Они и веревку натянут, и случайно выжить не дадут.
Правильно, когда женщина начинает интересоваться мужчиной приблизительно через полгода его ухаживаний. Если женщина влюбилась сразу – это признак комплекса неполноценности. Это значит, что у нее давно никого не было, она себе придумала счастье, и это признак того, что отношения пошли в очень опасном направлении. Мужчина должен начать нравится женщине, когда он уже показал, что он достойный человек. Только после этого возникает душевная гармония. Чтобы возникла гармония, мужчина должен внимательно слушать женщину, потому что то, что говорит женщина – это важно. Не важно, что она делает, женщину не надо оценивать по делам. Надо просто узнать, что у нее в голове. Надо просто внимательно слушать, и она все расскажет по-честному. То, что говорит женщина, – это правда. А своими делами она может обмануть: готовить, стирать, приходить менять белье, ухаживать за его домашним животным. Это все называется хитростью, чтобы привязать мужчину уютом. Женщины такое частенько практикуют.